Цитаты из книг автора «Донна Тартт»

Я давно заметил, что Генри и Джулиан одинаково хорошо умеют создавать вокруг себя ауру неприступности, и всегда полагал, что в таких случаях Генри просто сгущает и без того свойственную ему холодность, а Джулиан, напротив, вынужден усилием воли облекать в ледяную броню свою, в сущности, добродушную и мягкую натуру. Но сейчас я при всем желании не мог усмотреть в чертах Джулиана ни напускной строгости, ни скрытой симпатии и теплоты. С меня будто бы сорвали волшебные очки, и тот, кого я привык считать своим наставником и покровителем, вдруг оказался просто малознакомым человеком – настороженным, непредсказуемым, равнодушным. Генри начал свой монолог. Слышать, как он запинается и подбирает слова – это Генри-то! – было так больно, что моя психика, видимо, периодически отключала восприятие, и запомнил я в результате лишь несколько фраз. Перв

– Так-так-так… С самого утра я перебирал возможные варианты реакции Джулиана, но, как это часто бывает, не предвидел самого вероятного исхода – бесстрастного “так-так-так”, отозвавшегося во мне вовсе не страхом, а детским стыдом, от которого пылают уши и хочется спрятаться под стол. Взглянув на Генри, я понял, что он чувствует то же самое. Я ненавидел его, минуту назад мне хотелось его убить, но зрелище его унижения не доставило мне удовольствия. Я подумал про Камиллу в “Альбемарле”, про Чарльза в больнице, про Фрэнсиса, который с надеждой ждет меня в машине.

– Может быть… При мысли о том, что Джулиан узнает о нашем преступлении, меня по-прежнему охватывало чувство нереальности такого исхода. Тем не менее, пытаясь представить, как можно объяснить наши действия постороннему, я вдруг подумал, что если нам и удалось бы перед кем-нибудь оправдаться, то именно перед Джулианом. Может быть, он, подобно мне, усмотрел бы в этой истории вмешательство рока и высокий трагизм, а вовсе не трусость, подлость и эгоизм, к которым на самом-то деле все и сводилось. – Помнишь, что Джулиан сказал, когда мы как-то обсуждали “Махабхарату”? – спросил Фрэнсис. – Что? – В древней Индии убийство в битве не было грехом, если воин не чувствовал угрызений совести. Я слышал от Джулиана это высказывание и не понял тогда, что он имеет в виду. – Мы не индийские воины, – ответил я.

– продолжал Фрэнсис. – Не знаю, не знаю. – Да нет же! Он любит нас. Мы для него почти как родные дети. М

овь и доверие высшей пробы. Теперь, когда мой контакт с родителями фактически прервался (естественный результат многих лет безразличия с их стороны), именно Джулиан стал для меня воплощением отеческой доброты, да и доброты вообще. Я считал его ед

я почувствовал себя до странности отгороженным от всего, что еще могло поджидать меня в тот день.

Не понимаю, о чем ты. – Ну почему же? Прекрасно понимаешь. Прилив силы, восторга, уверенности. Внезапное ощущение богатства жизни. Сознание того, что перед тобой открыты все пути. Он имел в виду ущелье, и я был вынужден признать, что его слова не лишены справедливости. После убийства Банни все мое восприятие стало иным – острым, свежим, свободным, и хотя нервы до сих пор не могли совладать с этой переменой, в целом я не мог назвать ее неприятной. – При чем здесь это? Не понимаю, – сглотнув, ответил я ему в спину. – Я и сам не до конца понимаю, честно говоря, – ответил он, отрезая после продолжительных колебаний еще одну веточку. – Знаю одно: почти все в этом мире не важно. Последние полгода убедительно это продемонстрировали. Вот только я вдруг почувствовал необходимость определиться с теми немногими вещами, которые все же важны.

– Это был переломный момент в моей жизни, – спокойно продолжал он. – Вскоре стало возможным то, чего я на самом-то деле желал больше всего на свете. – А именно? – Жить не думая. Подобрав ножницы, он снова принялся выстригать веточки: – Прежде я был парализован, хотя и не понимал этого. Я привык жить воображением, привык постоянно размышлять и сомневаться. Любое решение давалось мне с трудом. Я был скован по рукам и ногам. – А теперь? – Теперь я знаю, что могу сделать все, что захочу. – Он поднял глаза. – И, если только я не заблуждаюсь самым прискорбным образом, ты тоже испытал нечто подобное.

чему ты клонишь? – Ни к чему, – пожал плечами Генри. – Просто долгое время моя жизнь была бесцветной и скучной. Мертвой. Даже простейшие вещи, которыми наслаждаются все, и те не доставляли мне удовольствия. Я чувствовал, что все мои действия пропитаны тлением. Он отряхнул ладони: – Но все изменилось. Той ночью, когда я убил человека. Я был ошарашен и даже немного напуган столь откровенным заявлением – по негласному договору, если мы и касались этой темы, то исключительно иносказаниями и многоз

плытие с глубин. Мир бушевал нестройными звуками и болезненно-яркими красками. Влага и жар, вездесущая зелень, настырное копошение жизни. Цветы герани пламенели на фоне белых дощатых фасадов, из трещин мраморных плит под ногами лезла сорная поросль. (Им было больше полувека, этим вспучившимся от жестоких январских морозов мощеным дорожкам, их подарил городу один миллионер, отдыхавший в Северном Хэмпдене каждое лето до тех пор, пока приход Великой депрессии не заставил его выброситься из окна своего офиса на Парк-авеню.) Голова раскалывалась, я мечтал о темных очках. Набрякшие тучи нависали над самыми крышами, деревья были окутаны душным маревом, горы на горизонте окрасились в аспидный цвет – надвигалась гроза. Жужжание ос и тарахтенье газонокосилок сливались в единый гул, пронзаемый криками стрижей. Я свернул на Уотер-стрит. П