Он смотрел на нее и понимал: его первоначальный анализ был верен, но неполон. Она была не просто головоломкой. Она была зеркалом, в котором он видел отражение собственного ума, но искаженное, обогащенное каким-то иным, эмоциональным, иррациональным измерением. Та самая «магия», которую он только что отрицал.

Именно в этот момент его мозг, независимо от его воли, начал процесс, сходный с запуском сложной компьютерной программы. «Сценарий завоевания». Он анализировал ее реакции, искал бреши в ее интеллектуальной броне, определял темы, которые вызывали у нее наибольший отклик. Он уже мысленно видел их следующую встречу. Разговор за ужином. Прогулку. Он выстраивал последовательность ходов, которая неминуемо должна была привести к цели. К ней.

Он знал, что может это сделать. Он чувствовал ее интерес. Это была не просто любезность. Между ними возникло то самое напряжение, та самая интеллектуальная химия, которую он умел распознавать и использовать. Он был уверен в своей победе. Как уверен шахматист, видящий мат в пять ходов.

Но в самый разгар этого внутреннего триумфа, в момент, когда он мысленно уже держал ее, как решенное уравнение, он поймал себя на странном чувстве. Оно было похоже на сожаление. На легкую, едва заметную трещину в его уверенности.

Разгадывая ее, лишая тайны, не убьет ли он то, что его так привлекло? Превратит ли эту бьющуюся, живую загадку в еще одну скучную, понятную переменную в своей коллекции?

Он отогнал эту мысль. Слабость. Сентиментальность. Мир был системой. Люди – ее элементами. А он был тем, кто понимал законы системы.

– Значит, вы верите в трагедию? – перевел он разговор в новое русло, продолжая игру.

– Я верю в выбор, – поправила она его. – Каждый из нас сам решает, катить ли камень Сизифа с отчаянием или с наслаждением от самого процесса движения. Даже если вершины не существует.

Она посмотрела на него, и в ее серых глазах он прочитал бездонную глубину. Глубину, в которую ему страстно захотелось погрузиться, чтобы нащупать дно. Или чтобы утонуть.

– Мне кажется, наш спор может затянуться, – сказал Евгений, извлекая из внутреннего кармана пиджака визитницу. Простой, строгий кусочек плотного картона. – И, возможно, требует более подходящей обстановки. Без этого, – он кивнул на картину, – визуального шума.

Софья взяла визитку. Не посмотрела на нее, а просто взяла. Ее пальцы снова коснулись его ладони, на этот раз чуть дольше.

– Возможно, – произнесла она, и в этом одном слове была целая вселенная возможностей. – Было приятно поговорить с человеком, который видит в трагедии алгоритм, а в магии – нерешенную задачу. До свидания, Евгений.

Она развернулась и ушла. Так же спокойно, как и стояла. Не оглядываясь.

Он смотрел ей вслед, сжимая в пальцах бокал, который так и не поднес к губам. В ушах у него стоял гул от их разговора, а в голове уже выстраивалась модель. Модель их будущего. Яркого, стремительного, предсказуемого.

Он не мог знать, что эта модель, такая четкая и красивая, как раз и станет его личной ловушкой. Что эта женщина, Софья, окажется не переменной в его уравнении, а тем самым иррациональным числом, которое переворачивает всю математику его существования. И что наслаждение от процесса «движения» к ней очень скоро сменится таким отчаянием, перед которым померкнет любая трагедия Сизифа.

Но пока он лишь чувствовал вкус победы на губах. И этот вкус был похож на металл и на предвкушение бури.

Глава 2: Стоимость Чужого Счастья

Три дня спустя после вернисажа Евгений сидел на просторной кухне в квартире своего лучшего друга Дмитрия. Вечернее солнце, жидкое и апельсиновое, лилось через большое окно, выхватывая из полумрака знакомые детали: потертую столешницу, заляпанную краской, старую люстру, которую Дмитрий много лет собирался «довести до ума», детские рисунки, магнитами пришпиленные к холодильнику. Здесь пахло кофе, свежей выпечкой и уютом, который возникает только в местах, где жизнь течет не по чертежам, а по велению сердца. Для Евгения этот запах был одновременно приятным и чуждым, как аромат из другого, не его, измерения.

Он наблюдал за Дмитрием, который возился у плиты, что-то помешивая в кастрюле с комичной важностью. Дмитрий был его полной противоположностью. Где Евгений видел систему, Дмитрий видел историю. Где первый выстраивал алгоритмы, второй полагался на интуицию. Он был талантливым, но невостребованным скульптором, чьи руки, умевшие оживлять глину, казались слишком грубыми для тонкой работы по продвижению себя в мире.

– Так значит, вернисаж? – бросил Дмитрий через плечо, разливая по тарелкам густой суп. – Ну, и как там, в авангарде человеческой мысли? Открыли для себя что-нибудь эпохальное? Какой-нибудь «Крик», но в виде разбитого айфона?

Евгений улыбнулся. Эта легкая, самоироничная издевка была частью их дружбы.

– Открыл, – сказал он, отламывая кусок хлеба. – Что мир искусства делится на тех, кто создает шум, и тех, кто его потребляет, делая вид, что слышит музыку.

– А ты к кому себя относишь? – из гостиной подошла Аня, сестра Дмитрия. Она несла стопку свежевыглаженного белья, и ее движения были плавными, привычными. Ее присутствие в этой квартире было таким же естественным, как запах кофе. Тихим, неизменным, фоном.

Аня. Еще одна переменная в уравнении его жизни. Она смотрела на него с той смесью нежности и обреченности, которую он давно научился считывать, но предпочитал игнорировать. Ее любовь была как этот дом – теплой, уютной и… предсказуемой. Безопасной гаванью, в которую ему не хотелось заходить, потому что на горизонте всегда манили бури.

– Я – наблюдатель, – ответил он, встречая ее взгляд. – Независимый эксперт по деконструкции чужих иллюзий.

– Звучит утомительно, – мягко сказала Аня, расставляя тарелки на столе. – Вечно быть по ту сторону стекла. Холодно.

«Холодно». Точно такое же слово использовала Софья. В его памяти всплыло ее лицо, ее насмешливый взгляд. «Звучит утомительно, превращать жизнь в совокупность работающих моделей». Две женщины. Два полюса. Одна – воплощение хаотичного, манящего интеллектуального огня. Другая – тихого, постоянного душевного тепла. И он, зажатый между ними, как выбор, который рано или поздно придется сделать.

– А ты бы смог, Женя? – Дмитрий сел за стол, утирая руки о фартук. – Влюбиться, например, по уши. Забросить все свои схемы и графики и просто… потонуть в чувстве. Без анализа, без тактики.

Вопрос повис в воздухе, невинный и смертельно опасный. Евгений почувствовал, как под маской спокойствия что-то сжимается.

– Чувства – это не более чем биохимия, Митрич, – отрезал он, с наслаждением делая глоток горячего супа. – Сильный всплеск – и ты уже не владеешь собой. Я не могу позволить себе роскошь терять контроль.

– А я вот могу, – Дмитрий меланхолично уставился в свою тарелку. – И, кажется, снова попал впросак.

Евгений насторожился. Он знал эту интонацию.

– Что случилось?

– Да так… Одна особа. Умная, красивая. С характером. Видел ее пару раз на разных тусовках. Вроде бы, и взгляды бросала, а подойти… язык не поворачивается. Словно не знаю, с какой стороны подступиться. Чувствую себя школьником у доски, который забыл теорему.

Сердце Евгения вдруг замерло, а потом забилось с такой силой, что он боялся, его услышат. В горле пересохло. Это не могло быть простым совпадением. Вселенная не была настолько ироничной.

– И кто же эта муза, вогнавшая в ступор великого Дмитрия Орлова? – спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно и естественно.

– Софья. Не помню фамилию. Рыжая, глаза серые, смотрит прямо в душу. Ты вряд ли ее знаешь.

Удар был точен, как выстрел снайпера. Евгений почувствовал, как почва уходит из-под ног. Комната, еще секунду назад бывшая островком спокойствия, вдруг превратилась в клетку. Он видел, как Аня внимательно смотрит на него, и отводил взгляд, делая вид, что его больше интересует узор на скатерти.

– Нет, – выдавил он. – Не знаю.

Ложь. Гладкая, отполированная, как галька. Она вышла так легко, что стало страшно. Он солгал лучшему другу. Впервые за пятнадцать лет их дружбы. И сделал это не задумываясь, с инстинктивной быстротой дикого зверя, почуявшего опасность.

– Жаль, – вздохнул Дмитрий. – А то бы ты, со своим талантом все систематизировать, может, помог. Раскрыл бы ее, как шкатулку с секретным замком. Нашел бы код доступа.

«Я уже нашел», – пронеслось в голове у Евгения. Он представил, как говорит это вслух. Видит, как рушится это простодушное доверие на лице Дмитрия. Как гаснут глаза Ани, которая и так догадывалась о его холодности к ней, но не о его способности на такое предательство. Он видел, как трескается и рассыпается в пыль этот хрупкий, теплый мир, который он, по странной прихоти судьбы, считал чем-то второстепенным.

Искушение, о котором он размышлял, обрело плоть и кровь. Оно было здесь, за этим столом. Оно было не в Софье. Оно было в возможности сказать «да» своему желанию. И оно было в цене, которую придется заплатить.

– Может, просто не твоя судьба, брат, – сказал Евгений, и его собственный голос прозвучал для него чужим, циничным. – Зачем тебе эти сложности? Ищи что-то попроще. Без замков и кодов.

– А где же тут романтика? – искренне удивился Дмитрий. – Весь кайф – в распутывании клубка. Даже если в конце окажется не принцесса, а Баба-Яга.

Евгений смотрел на него и видел не друга, а пешку. Пешку в той самой игре, которую он сам для себя затеял. Дмитрий с его «романтикой» и «клубками» был живым укором его, евгеньевой, расчетливой философии. И в то же время – его слабым, уязвимым местом.

Он провел остаток вечера на автопилоте. Поддакивал, улыбался, помогал Ане убрать со стола. Его пальцы случайно коснулись ее пальцев, когда он передавал ей тарелку. Она вздрогнула и отдернула руку, словно обожглась. Он почувствовал прилив стыда, острого и едкого.

Когда он, наконец, собрался уходить, Дмитрий похлопал его по плечу.

– Спасибо, что заглянул, старик. Всегда рад. Ты же у нас тут как анкор – связующее звено с миром больших чисел и правильных решений.

На пороге Аня молча протянула ему его пиджак. Их взгляды встретились.

– Береги себя, Женя, – тихо сказала она. И в этих простых словах он услышал все: и заботу, и прощание, и предупреждение.

Он кивнул и вышел, захлопнув за собой дверь в тот теплый, пахнущий хлебом мир. Лифт вез его вниз, и с каждым этажом давление в висках нарастало.

На улице он закурил, делая глубокие, нервные затяжки. Дым смешивался с прохладным воздухом, и ему казалось, что он вдыхает саму суть своей дилеммы.

Он представил Софью. Ее улыбку. Ее острый ум. Легкость, с которой она парировала его самые выверенные тезисы. Он представил, как мог бы быть с ней. Диалоги, полные взаимного вызова и восхищения. Ночь, наполненная не только страстью, но и тем редким, почти мистическим пониманием, когда два интеллекта сливаются в одном порыве. Он мог бы получить все это. Его план был безупречен. Он уже видел первые ходы.

А потом он представил Дмитрия. Его простодушное признание. «Чувствую себя школьником у доски». Он представил, как однажды, случайно, они втроем оказываются в одном месте. И он видит взгляд Дмитрия, который скользит с него на Софью и обратно. И в этом взгляде – не злоба, не ненависть. Нет. Что-то гораздо более страшное – недоумение. Боль. И крах веры.

А за ним, как тень, – Аня. Ее тихое, безмолвное страдание. Ее разбитые надежды, которые, он знал, она все еще лелеет.

Он стоял под окнами их квартиры. Свет на кухне еще горел. Он видел их силуэты. Дмитрий что-то рассказывал, размахивая руками, Аня смеялась. Картинка идиллии. Хрупкой, как стекло.

И он понял, что его «победа» над искушением будет выглядеть не как триумф воли. Она будет выглядеть как воровство. Он украдет у друга его наивную, несбыточную мечту. Он украдет у сестры друга ее хрупкое счастье, даже если это счастье – всего лишь его присутствие рядом. Он разрушит этот простой, несовершенный, но живой мир ради своего собственного, сложного и безупречного наслаждения.

«Мы – странные боги, способные разрушить миры ради сияния одной души», – подумал он, цитируя самого себя. Но он был одновременно и богом-созидателем, и богом-разрушителем в одной голове. И эта война богов разрывала его изнутри.