И однако весьма несомненно и вскоре

Потонул парафин в унитазе,

И возврата ему никогда нет оттуда,

И не будет отнюдь совершенно,

Потому что душа у живого верблюда —

Это время, и время нетленно!…

В лесу охуевшем птицы не спали,
Кругом озверелые листья летали;
Лишь слабый порыв ветерка донесется,
Легчайший неслышимый шёпот —
И в бешеном ритме куст затрясется:
Медведей случившихся топот…
Кругом превалирует сила маразма
Какой удивительный месяц!
Здесь кактус вошёл в состоянье оргазма —
Ей Богу, что мир стал тесен…

Если обить всю деревню войлóком

И вывинтить пробки из хмурых бутылей,

Он скажет, пригладив рукой чей-то локон:

«Ну, что? Неужели вы снова забыли?

Был день, и я шел по унылой пустыне.

Я шел по пустыне, зубами стуча —

Мне холодно было: пески уж остыли,

И только виднелась вдали каланча —

И та ведь упала, я помню об этом!

Остыли пески очень сильно с утра,

И я, только солнцем горячем согретый,

Бреду по пескам, хоть упасть мне пора,

И холод пронзает озябшие кости —

Совсем я разделся, но холодно все же:

Была каланча, как последний мой мостик

В тот мир, что приблизиться ближе не может,

А я всё иду… И лишь солнце случайно

Меня хоть немного в песках согревает —

Сейчас я наполню водой этот чайник

(Что – чайник?.. Бутылка, но только кривая!)

И выпью воды, на костре подогретой,

Но дров не найти – бесконечна пустыня;

Сижу я в пустыне, курю сигарету;

Пески все с утра так ужасно остыли…

Я плавки снимаю, и кепку снимаю,

Но холодно мне несмотря и на это —

А солнце все выше… Пески остывают…

Сижу на песке и курю сигарету…

А чайник нагреть мне никак не удастся —

Я пробую снова холодную воду;

Деревне бы хоть на пути мне попасться,

Увы… Не люблю я такую погоду!

Маячит мираж каланчи неупавшей,

Хоть точно упала она – я же видел!

Но снова мне день возрождает вчерашний

Пустыня… Гляжу, будто в гневной обиде,

На башню, которая раньше упала,

Но снова стоит флегматичным миражем —

И мне ничего от нее не осталось,

Ни камня… Ни звука… Ни голоса даже.

Лишь голос мой собственный стонет, как ветер,

Который я помню, которого нет здесь

Но мне безразлично – никто не ответит,

Никто не узнает всех ужасов-бедствий,

Что возданы мне… Я наполню лишь чайник,

И буду хлебать несоленую жидкость,

Которую выпил бы только случайно

Я, если бы не был и если б не жил здесь…

Еще полчаса… Ужасающий холод

Пронзает мне душу, хоть я еще молод,

Я будто расколот – остался лишь голод

И пульс в голове, будто огненный молот…

Пустыня! Кошмар наполняет мне душу,

И разум спастись в миражах уж не может —

Вот башня все ближе… Я вижу наружу,

И то, что внутри – взгляд конструкцию гложет,

И в башне, упавшей вчера на рассвете,

Я вижу финал моего перехода —

Я словно забыл о своей сигарете

И жду с нетерпеньем второго восхода,

Пески чтоб нагрелись… Я плавки надену

И чайник наполню водой несолёной,

И вскоре дойду – и упрусь взглядом в стену,

Что кажется мне лишь стеной утомлённой,

Как я… Утомлен, и не чувствую боли

Пустыне отдал все последние силы;

Бреду по песку, как в нескошенном поле,

Как будто гуляю по краю могилы…

Я чайник налью, и воды подогрею,

И плавки надену, и станет мне лучше —

И завтра до башни добраться успею,

Я верю! Я знаю, мой случай не худший —

Лишь день простоять, и лишь ночь продержаться,

И можно расслабиться ливнем блаженным,

Я здесь, я устал непрерывно сражаться,

Я знаю, что важно, я знаю, что ценно,

Мне холодно, сердце в жестоком зените,

Холодные пальцы песок раздвигают,

И губы бессильные строчки слагают —

Я скоро умру без спасительной нити!

Мне нужен лишь час, и я буду у башни.

Она ведь упала в начале рассвета.

Рассвет не сегодняшний был, а вчерашний;

Иду по пустыне, курю сигарету…» —

Так скажет он, локон поправит обратно,

И речь после паузы долгой продолжит:

«Допустим, с утра вы увидели пятна,

И душу сомнение страшное гложет.

Но пятна (заметьте! Они голубые!)

Исчезнуть готовы лавиной вчерашней,

Но камни в тумане (довольно тупые)

Задержат лавину – но это не страшно.

Покроются пятнами сами те камни,

Покроются – станут пятнистыми очень,

Но вспомните: только что дождик недавний,

Который прошел в полчетвертого ночи,

Отмыл их от прежней пятнистой окраски,

Оставшейся здесь от вчерашней лавины.

Вы камни берёте – уже без опаски:

Они голубые лишь до половины,

И пятна покрыли их слоем красивым,

Но скоро не хватит камней, что в тумане

Маячат сурово угрюмым курсивом…

Конечно, понятно: все дело в обмане

Оптическом. Зрение часто подводит,

И пятна, что камни слоями покрыли,

Облезлых картофельных шкурок навроде,

Красны – но они голубые… Вы были

В Бердищеве хмурой сентябрьской ночью?» —

Он спросит, ресницы устало откинув,

И, будто впервые увидев воочию

Всю эту обитую мехом картину.

Продолжит: «Итак, я скитался в пустыне,

Холодной, как омут, и белой, как свечка.

В движении вещи я вижу отныне —

В вещах началась повсеместная течка.

Коль башня упала, и нет ее больше,

Я шел и терял ужасающий разум;

Пришёл. Оказался я в Западной Польше

И кто-то меня накрывал медным тазом…

О жизнь!!! (Кстати: таз, был, похоже, латунный!)

Ты стонешь, как лама в лесах Занзибара!

Нет сил отыскать револьвер полулунный

И выстрелить в лоб голубого кошмара!» —

Он скажет. – «А всё же. Вот, кстати, вам штучка:

Пропеллер чугунный, на лопасти – ручка.

Берёте, к примеру, машинный вы клапан —

Тогда начинается диск «Made In Japan»,

При этом кошмар был руками залапан.

Открытием ветра окошко открылось,

И мальчик вприпрыжку ходить начинал.

Лицо его так ненавязчиво билось,

Что даже, возможно, он был самосвал…

У меня на печке

Началася лечка

Дунул я на свечку

Всплыло три колечка

Блеяла овечка

Потому что течка.

Вряд ли хватит бритвы остроты,

Чтобы с хрипом горло пересечь,

Но явился Знак – и видишь ты

В отстраняющем мерцанье свеч:

О как бритвы блеск к себе манит,

Ближе, ближе… Свет и голоса…

Идиот проклятый вновь избит,

Руки сломанные стянуты назад —

Люди, что за счеты вы свели

Здесь со мной у этого окна?

Господи, хотя бы раз внемли

Прежде, чем оскалится луна…

Уведомлением жёлтым беспечным
Ты открываешься. Ты говоришь.
Люди вокруг получают увечья —
Господи, важно! Ты ведь сгоришь!
Видишь, безжалостным белым размахом
Лес оплывает в корче стволов,
Это нестрашно – публика ахает —
Ready? – Oh… Yes, sir! – и я готов,
Я предвкушаю такую развязку…
Странно, что время на месте стоит
Всё ещё… В нашей трясине вязкой
Пучится что-то… А он разглядит.
Он разглядит, назовёт и укажет,
Не затрудняясь в выборе слов,
А если запнется – тогда подскажем:
Нас ожидает богатый улов!
…Но растекается белый день
По потолку сквозь оконную скважину,
Тело твоё не отбросит тень,
Плавится в печке солдатик отважный…
Прочь, уберите свиные рыла!
К любым испытаниям я не готов!
Это не нужно… Да что ты, милый?
Скажет… Ей Богу, не нужно слов!
Сколько таких вот ненужностей важных —
Не переступишь, тяжелый груз…
Ты к нему с просьбой – а он откажет,
В зубы ему бетонный арбуз…

Прыгал в балдёже Андрюша Шапкин —
Блядь ему лезла ночью в кровать:
Он её веником, он её тапком —
Бестолку всё, ах мать твою мать…

И снова опять не могу больше ждать!

Я вышел в разгон, опустившись в бетон,

Торчащий арбузом бессмысленным грузом

Из пасти, раскрытой бездонным корытом —

Могила разрыта, и память забыта;

Гранитные плиты, и грязь из гранита.

Безбрежность разбита как рваное сито —

Я лидер, я видел, как руки… и вытер…

Горящие светом бессмысленным летом

Согреты – рассветы, ответы, нимфеты,

Я буду… Упавший, как свечка и полночь

Создавший – рассудок не сможет исполнить —

Баллон… Это вентиль… Ты просто придурок.

Но только открой это время из шкурок

Убитых лососей – они молодые:

Густые, пустые, седые, седые,

Седые… Я вентиль, уставший туманом.

Он пьяный, и создан бездушным органом:

Баллон. Эталон. Перезвон эстоцина…

Я просто дубина, ты просто дубина,

Он просто дубин, как рубин – ты один, и

Картина не стала конкретным конкретом,

Конкреции смрадом женевским согреты,

О нет! Это – это, и это. Just это!

Ты был. Я упал. Ты остыл. Всё осталось.

Сначала начало мычало молчало

Сначала Сначала Сначала Сначала

Скучала торчала торчило сторчала

‎‎ ‎‎ ‎‎ ‎‎ ‎‎ ‎‎ ‎‎ ‎‎ ‎‎ ‎‎ ‎‎ ‎‎ ‎‎ ‎‎ ‎‎ ‎‎ ‎‎ ‎‎ ‎‎ ‎‎ ‎‎ ‎‎ ‎‎ ‎‎ ‎‎ ‎‎ ‎‎ ‎‎ ‎‎ ‎‎ ‎‎ ‎‎ ‎‎ ‎‎ ‎‎ ‎‎ ‎‎ ‎‎ ‎‎ ‎‎ ‎‎ ‎‎ ‎‎ ‎‎ ‎‎ ‎‎ ‎‎ ‎‎ ‎‎ ‎‎ ‎‎ ‎‎ ‎‎ ‎‎ ‎‎ ‎‎ ‎‎ ‎‎ ‎‎ ‎‎ Alright.

И под нашей луной голубой
Чудеса всеразличные множатся.
Ты хотел бы остаться собой,
Но наденешь чужую кожицу.
Он приветствует этот миг,
Для него готова отмета:
По асфальту плывёт рыба сиг
В суматохе жаркого лета.
Облик новый ты зря надел,
Невозможны черты иные —
Это знают и даже те,
Что испитые шеи выют.
Славно пахнёт паленый асфальт,
По нему ты загнанный движешься;
Раз – прицел, на курок – и два,
Рана мощная, не залижешься…
Испарение темных струй,
Крови струй бесполезно пылящихся —
Тут конечно же рифма БУЙ,
Какового у нас два ящика…
Все же он продолжает молчать,
А ведь, кажется, уж невозможно —
Зря ты рот отверзаешь, крича:
Я такой же, как ты, сапожник,
Я хватаю стальную иглу —
Куча кожи и крепкая дратва.
Пауки скребутся в углу
Зеленющие… Кончено… Прав ты.
По утрам он вонзает взгляд —
Книг навалом, и все из камня.
Ты странички листаешь подряд:
Сколько букв, этот город странен…
Всё из камня: книги, интриги,
Голоса, даже камни и злато —
Изваяем из камня фиги:
Их фиговость столь камневата…
Ослепленье живущих букв,
Вероятно, тебя не коснется.
Вероятно… Отсутствие мук
Невозможно! Тут Конь принесётся
С синеватым оскалом рта,
Исступлённой болью задушен;
Все шарахнутся – он по углам
Бьёт копытом, домик разрушен…
Но надеялись все ещё —
«Это просто наутро после,
После будет порядок большой…»
Только Конь вдруг явил свои кости —
Обожжённую клочьями плоть
Дымной гарью по ветру кинул;
Ссохся хлебный последний ломоть,
Подставляй под удар свою спину…
Белым плотным туманом день,
В нём пустоты – и мы здесь жили.
Он залез на дубовый пень.
После пива они отлили…
Ветер начал зигзагам дуть,
Взрывом воздух темней и колючей
В долевой отправлялся путь —
Буратино свой выебал ключик,
Миг последний – узора прицел
Всё спокойно и радужно минет;
Нет, ты что, ты останешься цел —
Он не в духе сегодня ныне…

А в углах – беззвучные дыни.

Он остынет, он сгинет: смотри…

Он – в пустыне, а фонари

Красные на черном доме,

Внутри – разные… Упорным

Ветром захлебнувшись, стекаешь вниз —

Бриз, запнувшись, споткнувшись, повис —

Стекаешь… Ветром, который не знаешь,

Не знаю (никто не знает) откуда…

Светофоры: запруда в потоке, потоке, пото-

Ке. Шторы, но ты упорен.

Упорен, как буйвол, прорвавший скалы

Устало. Настало оно – сначала

Дальше… Что дальше? Купол

Из черного неба,

И звезды – ступор. Без хлеба,

Но ты

Беззвучен,

Как дыни в углу.

Отныне, и случай случай случай —

Всё, что ты можешь можешь я —

Тоже.

Падают рожи в железные бочки,
Мирно растут на полянах цветочки.
Съели мы плюшечку – всю, а кусочки
Сдули в окошко в ночные часочки…
Листики вянут, а я улыбаюсь:
Радужно гляну – аллейка прямая,
Тополи дружные пирамидальненькие
Солнышки кушают, словно паяльники!
Мы унесемся в предверие штормика,
Скинув одежду на пляже.
Смотрит толпа на кретина упорненько —
Я их не слушаю даже!
Белые камешки дно облелеяли,
Парус покрылся печалью.
Вот и овечки больные заблеяли —
Я вас на лодке встречаю.
Встречу, родимых – пойдем не спешамши
В нежно-туманное поле…
Радость какая! Всё сосны – из замши,
Хвоя испортилась, что ли…
Я всё равно приветствую радостно,
Здесь – просто берег лазури,
Здравствуй! Раскинься в волнении сладостном,
Ветер не чувствует бури.
Вот и песочек и солнечны зайчики —
Много ловить их не надо,
Лучше сними две с полтиную маечки,
Радость моя и отрада.
Взором тебя обласкаю нетронутым —
Берег улыбкой сияет;
Встанешь потом и пройдешь по перрону ты,
Маечек не надевая,
Я залюбуюсь картиной божественной
В приступе нежного шквала…
Вот ты, ступив на асфальтик торжественно
Следуешь мимо вокзала,
Ветер несет эти длинные волосы
Мимо вагонов суровеньких —
Лишь пассажирики медленным голосом
Делают это диковинкой…
Корпусом двигая плавно-лениво,
Некому видеть все радости,
В миг, что ты входишь походкой игривой
В здание черной громадности…
Следуй за мной, дорогая – и вскоре
Ты, как кораблик в штормующем море,
Будешь рыдать в непрерывном укоре,
Или в тоске…