… смерть не смерть, дым не дым, рай не рай, ад не ад, дом не дом.
Каждый летит один, каждый думает о своём
Книга показался мне неоднородной. Сборник напоминает этакий «компот» из авторских переживаний, снов, мыслей, потерь, в котором рифмы разбавлены эссе и соседствуют с верлибром. Поклонников, наверняка, также порадует сокращённое интервью Воденникова, благодаря которому мы узнаем, что «самое яркое жизненное впечатление – это унижение. Унижение, которое я испытываю при столкновении с жизнью ежедневной и ежечасной». А в эссе «Когда мы превратимся в траву» Дмитрий Борисович размышляет о прорехах бытия. Творчество поэта изобилует, «разрывами стихотворной ткани, через которые сквозит иной мир, иной смысл, иная возможность», которые порой ударяют наотмашь. Хотя и без прорезей да разрывов, писательская искренность зашкаливает. Временами я испытывала неловкость, сродни переживаниям вуайериста, нервно подглядывающего в замочную скважину, хотя центральные авторские страсти беззастенчиво дрейфуют по лирической поверхности. Наиболее часто повторяющиеся среди них: страх небытия, ужас старости, детские обиды, недолюбленность, уязвимость, смерть любимой женщины.
О, эта мука детских фотографий
людей, которых мы любили или любим
(все эти уши, ёжики и лбы),
она не в том, что все они – жемчужины,
не в том она, что мы им – не нужны,
а в том, что мы про них уже всё знаем,
а им не видно – собственной судьбы
Автор не выходит из образа «я сладость, я слабость, я нежность…». Он регулярно и с удовольствием напускает туманного шарма и обаятельной загадочности. В его произведениях наблюдается своеобразная эпатирующая томная манерность, страсть к эзотерике и мистицизму, которые в большей степени присущи нежному полу:
«Отрок, родившийся в этот срок – гневлив, суетен, боязлив, по-женски непостоянен. Способен тайно лгать и отличается позорной неправедностью» …
Все это про меня
Удивительное дело, чем больше стихотворений оставались позади, тем сильнее меня преследовал образ Ренаты Литвиновой. Идеальная пара, «чувствую нутром» – когда-то пела Земфира. По крайней мере для бесед. Меня несёт, куда-то не туда, за горизонт «стремительных событий», прошу прощения. Выдаю желаемое за действительное:)
Воденников – поэт интеллектуальный, «яблочный»/«цветочный» сиренево-лиловый (как по мне, скорее – лунный) «обжигающий» мальчик. Он имеет низкий порог эмоциональной реакции, счастливую наружность и нелёгкую судьбу. Тонкое искусство словесной эквилибристики Дмитрием усвоено вполне, но далеко не всегда ему удаётся приглушить яркие софиты творческого нарциссизма, что спорадически вызывает у читателей лёгкую досаду. А может, и не легкую:) Не каждому дано значится «королём поэтов».
3.
Я – это очень, очень просто:
немного тщеславья, немного терпенья
плюс тела бледного кулёк,
который я тащу через года,
как будто что-то ценное таскаю
(ведь даже я подвержен тленью).я этого не понимаю.
4.
Мне нравятся стихи, когда они летят,
но до чего ж они со мной не схожи:
я так хочу в их белоснежный сад,
они ж над Бабушкинской маются, кричат,
голодные, как стая ворончат, –
в них слишком много черноты и дрожи
***
– И последний вопрос. Если следовать Вашей образной логике, кем бы Вы хотели стать в конце сериала: победителем, жертвой? Ну, хотя бы гипотетически?
– Национальной святыней. Только – почему гипотетически?
«Поскромнее, — куда как громко!»:) А с другой стороны, почему бы нет?! Воденников самодостаточен и грациозно использует собственные правила игры, приёмы, образы и маски, которые выглядят невероятно органичными.
А чтобы быть
еще любимей вами
(а это, кстати,
мне всегда хотелось,
но, видно, не сумел я лучше стать) –
так воттеперь вниманье, это важно:
я никогда
быть не хотел отважным,
но я хотел –
смешить и ужасать,
смешить и ужасать,
Вплоть до могилы
В поэтическом мире Дмитрия Борисовича прослеживается невероятная тяга к одиночеству, смерти, могилам, яблокам, сновидениям, цветам, ветру, синеве и лиловому; неоднократно подчеркивается суетность чувств и эфемерность любой формы жизни.
Так вот во что – створожилась любовь:
сначала ела, пела, говорила,
потом, как рыба снулая, застыла,
а раньше – как животное рвалось
***
… Но если вдруг они все замолчат
и перестанут плакаться, как дети,
они почувствуют, что через низ сейчас
(как через нас живых, пять-шесть секунд назад)
проходит розовый и серый ветер.И серый ветер – всех печальней нам,
А розовый – счастливей, чем мы знали.
И в этом больше одиночества, чем там:
Когда нас не любили и бросали
В общем, война не война, сон не сон, смерть
не смерть, жизнь не жизнь, дым не дым.
Каждый летит в пустоту, каждый думает, что любим
Властитель муз питает слабость к риторическим вопросам: «Ну чё молчим? Никто не хочет знать?»/ «Вы понимаете, что я хочу сказать?»/ «(я понятно – говорю?)»/ «Но вот когда и впрямь я обветшаю – /искусанный, цветной, – то кто же, кто же/ посмеет быть, кем был и смею я?»/ «(Так почему его мы в люльке не убили?)».
Некоторые образы кажутся удивительно смелыми: «Любая женщина – как свежая могила: из снов, из родственников, сладкого детей»; иные – утомительно физиологичными: «Но пока ты ещё жива и у тебя – первая в жизни течка,/ я хожу за тобой с белой наволочкой – и везде, где успел, подстилаю./ А между прочим, собачья кровь – сначала мелкая, будто сечка,/ а потом – виноград раздавленный, тёмно-красная и густая»; третьи – гениальными «И сказал я вам: – Ося или Сеня,/ запомни: всё, что здесь останется от нас –/ каких-нибудь пять-шесть стихотворений,/ осенних, гулких, яблочных, весенних,/ ни от чего не защитивших нас».
Воденников – поэт нервный, непредсказуемый неоднородный. Что-то в этом есть. Какая-то ощутимая и необъяснимая магия. Произведения Дмитрия интересно читать и про себя, и вслух «потому что (его) стихи не растут/ как приличные дети,/ а прорастают ночью, между ног,/ и только раз рождаются в столетье/ поэт-дурак, поэт-отец, поэт-цветок». Удивительное дело, однако в главном вирше «Стихи обо всём», определившим наименование сборника, почему-то недостаёт стихотворения за номером 6. Что это: редакторское упущение, авторское упрощение, тест на внимательность?
Не стану лицемерно строить из себя знатока и ценителя современной поэзии. Лирический сборник я открывала лет 10 назад, а может, и того больше. И это были отнюдь не современники, а мастодонты серебренного века. Своим неожиданным "знакомством" с автором книги я обязана «Белому шуму» Татьяны Никитичны Толстой. Поэт был гостем одного из выпусков передачи («Разговор с поэтом Дмитрием Воденниковым о снах, о слезах, о смерти, которой нет и о том таинственном пространстве, где есть вообще все»). Воденников оказался изумительным собеседником, интересной, неординарной личностью. «Птичий рынок (сборник)» окончательно убедил меня в том, что и проза Дмитрия Борисовича достаточно симпатична.
Книга «Стихи обо всём» вызвала резонансные ощущения: сначала стихотворения понравились, затем разонравились, потом снова казались прекрасными, местами даже гениальными, но спустя n-e количество строк опять почему-то были не по нутру. Какой-то бесовской маятник, и только! Невыносимо хаотичная, и вместе с тем безумно притягательная лирика, которую хочется читать и перечитывать. Говорить о постоянной «боли. Всего тела вдоль», «ятагане, огне» в отношении поэзии Воденникова мне не приходится, но фрагментарно она довольно красноречива и убедительна:) Многие произведения весьма талантливы и проникновенны.
Резюмирую: и проза, и поэзия Дмитрия Борисовича безусловно хороша и определённо заслуживает внимания. Нет ни малейшей возможности остановиться, когда вокруг так много изумительные четверостиший:
А девочка еврейского народа
(и русского) сказала в сентябре,
что если и убьёт её природа,
то только яблоком по голове
***
Так вот для чего это лето стояло
в горле как кость и вода:
не утешеньем, ни счастьем не стало,
а благодарностью – да
***
Потому что в смерти – не в постели:
ни втроем не будешь, ни вдвоем.
Каждый погибает, как умеет,
каждый умирает о своём
Р.S: вот уже и юбилейная (сотая) рецензия, но вместо лапидарности, безудержное словоизвержение: «и только (совесть) графоманство с каждым днем страшней. Беснуется: великой хочет дани». Тоска(((
Перефразируя Воденникова:
– Какого хрена, – спрашиваю, – мучить (меня любовью) вас рецензиями,
когда мне надо о пенсии –
думать
Р.Р.S:
Дорогие мои, бедные, добрые, полуживые…
Все мы немного мертвы, все мы бессмертны и лживы