Комната наполнилась тяжелым молчанием. Сора чувствовал, как его мир рушится. Он не хотел никуда уезжать, не хотел быть «особенным», не хотел, чтобы его способности изучали и развивали. Все, что он хотел, – это жить обычной жизнью на своем острове, с семьей, с друзьями.

– Можно я подумаю? – спросил он.

– Конечно, – кивнул господин Танака, убирая записную книжку. – Но не слишком долго. Такие способности нужно развивать в определенном возрасте.

Он встал, попрощался с родителями и направился к двери. На пороге он обернулся:

– Сора, помни – твой дар может принести много пользы людям. Но для этого нужно научиться им правильно пользоваться.

Когда мужчина ушел, семья долго сидела в молчании. Наконец отец сказал:

– Решение принимать тебе, Сора. Мы поддержим любой твой выбор.

– Но что бы ты ни выбрал, – добавила мать, – помни, что мы тебя любим.

Сора кивнул, но внутри все кипело от противоречивых чувств. Он вышел в сад, где вечерний воздух был напоен ароматом жасмина и морской солью. Небо окрашивалось в оттенки заката, и облака медленно дрейфовали к горизонту.

Он поднял руку, и легкий ветерок тут же откликнулся на его жест. Одно из облаков чуть изменило форму, превратившись в что-то похожее на птицу. Сора почувствовал привычное тепло внутри, связь с миром, которую не мог объяснить словами.

Неужели все это действительно нужно изучать и контролировать? Неужели его естественная связь с природой должна превратиться в научный эксперимент? Вопросы кружились в голове, не находя ответов.

Заблудившийся луч солнца прорезал затуманенное стекло и, скользнув по полу, остановился на мозаике теней, сложенной из кружевных занавесок, но света оказалось слишком мало, чтобы рассеять вязкий запах вчерашней грозы, застрявший в трещинах дерева, одежде и даже вымытых чашках. В школе с самого утра стоял шум, будто кто-то чуть повернул ручку старого радиоприёмника и позволил беспорядочным волнám ворваться прямо в коридор: щёлкали мокрые зонты, под каблуками скрипели доски, а влажные куртки собирали в углах лужицы, похожие на крошечные зеркала. Сора шёл вдоль шкафчиков, чувствуя спиной, как взгляды одноклассников гуляют за его плечами, но никто не решался вслух спросить, что он решил насчёт приглашения незнакомого чиновника, хотя многие знали о вчерашнем визите и теперь примеряли на себя странное слово «особенный», словно это новая повязка для школьных соревнований. Рин по дороге успела нашептать ему несколько ободряющих фраз о том, что в классе готовят «свободную минутку» для маленького спектакля, где она хочет изобразить ручей, «который не может расплескаться даже под громом», и он кивнул, стараясь ответить улыбкой, но улыбка вышла деревянной, как мокрая щепка у печи. На литературе Харука задала сочинение «Самый тихий вечер», и чернила у Соры вдруг стали вязкими, как будто в стержень попало сгущённое молчание; он вывел всего пару строк, затем заглянул в окно, где облака тянулись тонкими лентами, словно не знали, в какую сторону им позволено двигаться, и заметил, как учительница задержала на нём взгляд дольше, чем обычно, но так и не подошла ближе. На перемене Кейта подождал, когда коридор опустеет, и без привычного вызова прошептал, что мама велела передать Соре спасибо: их рисовое поле уцелело после вчерашнего шквала, потоки проскочили стороной. Мальчик хотел добавить что-то ещё, но замолчал, потому что по коридору как раз прошёл господин Танака в строгом костюме, сопровождаемый директором; возле двери он бросил короткий взгляд на Сору, будто сверяясь с иллюстрацией к слову «дожидаться». После уроков школьный двор тонул в липких запахах мокрых сосен и свежего мела, и дети разбредались по углам: одни толпились у киоска с жареными пирожками, другие прятались за сараем, тренируя баскетбольные броски, которые неизбежно летели в лужи. Рин подбежала к брату:

– Пойдём к магазину, я хочу показать тебе новую открытку с радугой.

Сора пожал плечами, но шагнул рядом; они пересекли площадку, где старший класс распевал песню для будущего школьного праздника, – голоса липли к облакам, будто пробовали раствориться и исчезнуть в них. У прилавка тёти Мики пахло сдобой и горячим имбирём; продавщица, заметив детей, вынесла корзинку с маленькими хрустящими булочками, украшенными кусочками засахаренного имбиря. Рин радостно приняла угощение, а Сора казался занятым подсчётом мокрых отпечатков на деревянной ступени, и тётя Мики без вопросов положила в его ладонь ещё один тёплый хлебец, вытерла руки о фартук и тихо сказала:

– Небо иногда требует платы за внимание, но оно не ворует детство.

Он не сразу понял, что значили эти слова, однако от запаха еды в животе закрутило лёгким голодным узлом, и булочка показалась островком привычности между влиянием чиновников и полусонами о молниях. Они вернулись к школе, где уже собиралась небольшая толпа: господин Танака принес портативный прибор, похожий на серебристую тумбочку с мигающим глазом. Рядом стояла Харука, держала тонкую папку и что-то обсуждала с директором. Танака объявил, что сегодня проведёт «короткую демонстрацию возможностей современной науки», и все, кто хочет, могут посмотреть. Учителя вытолкали учеников на безопасное расстояние, будто вокруг невидимого круга, и Сора оказался на самой границе. Сердце забилось чаще, потому что вдруг стало ясно: эксперимент затеян ради него. Танака вывел прибор на середину двора и попросил всех соблюдать тишину. Он включил устройство, и из тонкой трубки поднялся прозрачный столбик пара, который поначалу просто исчезал в влажном воздухе; затем мужчина поднял руку и громко сказал:

– Мы исследуем микропото́ки, способные вызвать локальное изменение влажности.

Несколько учеников недовольно зашептались, а Рин схватила брата за рукав. Харука подошла ближе к Соре:

– Если почувствуешь себя плохо, сразу скажи мне.

Он кивнул, но в груди словно открылась пустота: прибор гудел, и в этот гул вплетался едва различимый свист, который, казалось, откликался в висках. Облака над школой были неподвижны, но вдруг самый маленький их клочок подёрнулся едва заметным рябью, точно кто-то задул невидимой флейтой. Сора почувствовал резкий сквозняк внутри лёгких, словно воздух стал гуще, и на секунду закружилась голова. Он шагнул назад, споткнулся о камень, но удержался. Рин вцепилась крепче:

– Всё в порядке?

Он глубоко вдохнул: тёплый хлебный запах смешался с холодным озоном, и в этом контрасте вернулось равновесие. Танака тем временем щёлкнул кнопкой, и паровой столбик исчез, будто втянутый невидимой воронкой; мужчина улыбнулся журналистке из городского радио, стоявшей рядом с микрофоном, и та записала пару быстрых заметок. Директор объявил, что демонстрация окончена, и дети могут разойтись. Сора подождал, пока толпа рассосётся, потом пошёл к прибору, который теперь уже заносили в фургон. Он увидел, как невольно дёргается на ветру сорванный с дерева лист, но не придал этому значения. Харука догнала его:

– Это была проверка, больше для взрослых, не для тебя. Не позволяй им заставить себя бояться.

От этих слов стало легче, но только на миг. Он пошёл к берегу, где висели тяжёлые сосновые ветви; там можно было спрятаться от людских глаз. На тропинке встретил деда Мицуо, который нёс на спине связку веток. Старик остановился:

– Сегодняшний воздух пахнет незрелой грозой. Это не к добру, если начинают играть с детьми ради науки.

Сора прошёл мимо, не зная, что ответить. Дойдя до полузаросшей поляны, он сел на мокрый камень. Руки дрожали не от холода, а от внутреннего толчка, который прибор вырвал будто горсть нитей из его невидимой связи с небом. Он закрыл глаза и попробовал представить себе безоблачное небо – ровное, как озеро в безветрие; но в голове возникло чёрное сплетение ветвей и вспышка молнии. Вдруг где-то поблизости щёлкнула сухая ветка. Он поднял глаза: на поляне стояла Мию, прижимая к груди коробку с цветными мелками.

– Я рисовала там, где не видно со двора, – прошептала она. – Хотела подарить тебе мелок, который вызывает солнце. Но думаю, тебе нужнее цвет дождя.

Она протянула брусочек нежно-серого оттенка. Он взял его, и пальцы наполнились странным теплом. Мию посмотрела на его ладонь, потом тихо сказала, будто читая мысли:

– Если ты чувствуешь небо, оно не обязано подчиняться приборам.

С этими словами девочка ушла, оставив в воздухе еле уловимый запах лавандового мела. Сора положил брусочек в карман, встал и медленно зашагал домой. Дорога петляла между старых хижин; дымы очагов поднимались, как тонкие перья, и исчезали в низких тучах. Люди зазывали друг друга к ужину, а он слышал только мерное постукивание крови в висках. Возле дома его встретил отец. Тот стоял на крыльце, будто охраняя вход, и руки его были опущены по швам.

– Мы поговорили с Танака-саном, – тихо произнёс он, – он вернётся через неделю, хочет, чтобы ты съездил в центр погоды.

Сора шагнул ближе.

– А ты чего хочешь?

– Я хочу, чтобы ты остался целым. Остальное можно пережить.

Мать вышла, держала одеяло, и в её глазах плавал неспокойный блеск – она словно старалась спрятать собственное решение за хлопотами ужина. Рин стояла чуть позади, вцепившись в деревянный столбик: она поняла больше, чем ей объяснили. За вечерним столом Сора почти не ел; ложка звякала, как отмеряющее часы маятник. Дед принёс старую книгу о легендах острова. Листая страницы, он рассказал, что в древности на их земле жили люди, способные «переубеждать небо», но каждый из них платил за дар высокой ценой – одиночеством, долгими странствиями, иногда потерей голоса. Бабушка подлила Соре травяного отвара; он отпил, и горечь скользящего запаха полыни мягко обожгла язык. После ужина он вышел во двор. Тучи разошлись, в щелях мелькнули звёзды. Он поднял руку, и ладонь дрожала в лучах далёких огней. На горизонте мерцал одинокий отблеск молнии, но грохот до острова не дошёл. Он представил, что эта вспышка – его собственный страх, который можно разорвать надвое, как мокрую бумагу. Внезапно шаги Рин приблизились.

– Я нарисовала на стекле крылья, – прошептала она. – Если хочешь, можешь забрать их себе.

Он кивнул, потому что слова не вставали в горло. Она обняла его так крепко, что мелкий дождь из верхних ветвей не смог пробиться между их плечами. В этот миг Сора почувствовал, как шар тяжести внутри слегка потёк – не исчез, но уступил место первому глотку воздуха, который не пах страхом. Отец позвал их с крыльца, и дети пошли в дом, чувствуя, как за спинами светлячками рассыпаются тихие искры звёзд.