5

Не лишённый дисциплины ума, Флав позволил себе забыть, что значит быть ребёнком.

В особенности ребёнком с пытливым мышлением, которых, в большинстве своём, он набрал в Алексу…

Янус Хозек, из манускрипта «Биография предательства», Библиотека Катаоки

«Нам что, всё это приснилось?» – разочарованно думал Филь, глядя на профессора Фабрициуса, появившегося в понедельник на занятиях после обеда.

Профессор был свеж и бодр. Припомнив, как он сам чувствовал себя после двухчасовой скачки в почтовой кибитке, Филь совсем растерялся.

«Деревянный демон», – подумал он, сунув руку в карман робы за Арпонисом.

Мёртвые глаза собаки на жезле разрушили часть «деревянной» гипотезы. А Схизматик доломал её своим видом: судя по цветущему цвету лица, он был сделан из плоти и крови. К тому же сегодня он был необычайно добр, а с добрыми демонами Филю не доводилось сталкиваться.

Профессор похвалил Филя за полную ахинею, которую тот написал о лечении ангины (растерев свиной навоз с мёдом, намажь грудь горячим и избегай сквозняков) и попросил на следующее занятие сравнительный анализ способов лечения насморка.

Филь решил, коли его фантазии приносят такие барыши, не терять времени и воспользоваться испытанным средством, заменив свиной навоз на козий, чтобы не бросалось в глаза. Сравнение должно было происходить с вариантом добавления дёгтя. Мёд с навозом и дёгтем должны были лучше действовать, только Филь не придумал ещё почему. Вдохновлённый, он успел к концу занятия набросать черновик, чтобы вечером бросить все силы на работу для Лонергана, которую надо было сдавать через два дня.

Он провёл день в приподнятом настроении, которое не удалось испортить даже профессору Иллуги с его абстракциями. За ремарку на игровом поле профессор отпустил его со сложной контрольной, которой все боялись как огня. Таким образом освободившись раньше времени, Филь радостными скачками понёсся в дормиторий, решив не откладывать естествознание в долгий ящик и успеть сделать часть работы до ужина.

Пролистав раздобытую в библиотеке книжку Роджера Бэкона, он догадался, почему профессор Лонерган уважает этого учёного. Сам Лонерган крайне отрицательно относился к Аристотелю, считая его тормозом науки, и за критику его учений был даже изгнан из университета Болоньи. Роджер Бэкон пошёл дальше: он, не мудрствуя лукаво, заявлял, что «если бы мог, то сжёг бы все сочинения Аристотеля».

Филь спустился вниз и снял с наружной стены дормитория масляную лампу, чтобы по совету из книжки провести эксперимент. Заслуженного корыта на стене не оказалось, и он решил, что Якоб передумал и забрал свою собственность.

Вернувшись, Филь открыл окно: печь внизу затопили, и в комнате сделалось душно. Игра с тенями от свечи и лампы заняла у него время до ужина, и он спохватился, только когда услышал за окном голос Яна:

– Я вынужден, к своему сожалению, объявить тебе, что ты свинья!

Филь кинулся к окну: интонации Яна свидетельствовали, что тот опять собрался дергать волка за хвост. Но это оказался не волк, а всего лишь Ральф Фэйрмон. Филь поёрзал, устраиваясь поудобней на подоконнике.

– Не тебе, Хозек, учить меня манерам, – воскликнул Ральф уязвлённо. – Мой род куда древнее твоего, мы здесь чуть ли не с самого Основания!

Ян спросил потрясённо:

– Так ты один из тех сердаров, о которых так много говорят? Это ведь они здесь с самого Основания, все прочие были пригнаны ими из Старого Света как расходный материал для борьбы с демонами.

– Не сердар, но тоже из породистой семьи, – вспыхнул Ральф. – И нас не гнали, мы сами пришли!

– Слово «тоже» здесь будет излишним, – поправил Ян. – Сердары никого не делят по породе и тут старались это изжить, но, видать, в твоём случае они потерпели поражение. Что лишний раз доказывает, что порода ещё не признак ума, – он снисходительно усмехнулся, – скорее его могила!

Наслаждаясь сценой, Филь подпер лицо ладонью. Фэйрмон так смешно пыжился, что он не удержался и прыснул.

Ральф бросил взгляд на открытое окно и пошёл на Яна в атаку.

– Хозек, – рыкнул он раздражённо, – я тебя предупреждаю: будешь задевать мою семью, дело для тебя кончится трёпкой! И дружок твой тебе не поможет, чьё корыто я снял по указанию ректора!

– Трёпкой? – отозвался Ян, пропуская всё остальное мимо ушей. – Не сильно ли сказано?

Филь решил, что сцена зашла далеко, с сожалением оторвался от подоконника и поторопился на улицу.

Пока он бежал, распределение сил изменилось: теперь против Яна были Ральф и Курт Норман. За Яном, однако, тоже прибавилось сил: Мета с Анной стояли, приблизившись к нему вплотную с обеих сторон, как в день, когда Филь сам чуть было не подрался с их братом.

– Эй, – крикнул им Филь, шагая с крыльца. – Эй, вы что, собрались драться? В колодце мало места для всех, давайте перенесём это на другой день. Тогда и я смогу поучаствовать!

– Да с тобой драться никто не будет, безродный, – презрительно отозвался Курт.

Выпятив челюсть, Филь схватил его за грудки. Ян произнёс с досадой, положив Филю руку на плечо и побуждая его отпустить Курта:

– Ты крайне любезен, дорогой друг, но, застань я тебя дерущимся, могу уверить, что не стал бы тебе мешать. Не мешай и ты нам!

– Филь, это очень невежливо, – недовольно произнесла Мета.

– Мы ещё даже не закончили с личными оскорблениями, – заметила Анна плотоядно.

– Что ты наскакиваешь на приличных людей, иди своей дорогой! – влез Ральф. – Твоё корыто только предлог, у нас тут старые счёты!

Филь сунул ему под нос увесистый кулак:

– Старые или новые, я не уйду! Не тебе решать, с кем мне драться, захочу и врежу!

Ральф скривился:

– Этого ещё только не хватало. Иди-ка ты лучше поужинай!

Потянув Ральфа за собой, Курт двинулся к дормиторию:

– Ладно, оставим! Этот невежа всё удовольствие испортил. Пойдём!

Филь гыкнул: Курт не блистал ничем, кроме талантов прятаться в тринадцатых рядах.

– А ты-то что умеешь делать, что обзываешь других невежами? – рассмеялся он.

Курт бросил в его сторону злобный взгляд. Когда они скрылись в дверях, Мета поворотилась к Филю.

– Ты вёл себя неотёсанно и неприлично, – сказала она горячась. – Мы хорошо знаем твою историю, тебе нет нужды доказывать нам своё мужество!

Близнецы Хозеки принадлежали к ограниченному кругу людей, кто читал допросный лист Филя, написанный имперским эмпаротом три года назад.

– Право, сестра, ты придираешься к нему, – сказал Ян. – Ему позволено не знать подробностей наших отношений с остальным миром. Он увидел, к чему идёт дело, услышал про корыто и побежал вниз. Он подумал, что это из-за него, а потом не смог остановиться, потому что… Ну, потому что он такой.

– Была мне нужда что-то доказывать, – с обидой пробормотал Филь, краснея. – Тогда придумайте знак для меня, чтобы я в следующий раз не сомневался.

Анна снисходительно похлопала его по рукаву:

– Филь, когда мы стоим стенкой, как сегодня, значит, мы считаем, что это семейное дело, и лучше никому не вмешиваться. Если поодиночке, значит, это уже личные дела, и ты можешь помогать, кому захочешь. К примеру, если я завтра оттаскаю твою сестру за косы и она побежит за мной с топором, это будет моё личное дело. А дело моих родственников здесь будет решать – спасать меня или нет.

– И не подумаю, – быстро отозвалась Мета.

– Я тоже пас, – сказал Ян.

– Принцип понял? – ухмыльнулась Анна.

Филь недолго размышлял над этим.

– Это только у вас или везде так?

– Только у нас, – сказал Анна. – Защитная реакция на окружающий нас мир в Меноне. Ты многого о нас не знаешь, но самое главное, что нашего папу считают сумасшедшим.

Тут Филь вспомнил отвращение, которое выказала однажды Лентола при мысли, что ей придётся останавливаться в Меноне.

– Хозеки! – воскликнул он, вытаращив на них глаза. – Так вы что, те самые? А как вам удалось так сильно прищемить хвост моей названой старшей сестре?

Трое близнецов переглянулись, затем Мета нехотя сказала:

– Папа один раз назвал её в лицо пересушенным манерным марро.

Филь согнулся от хохота пополам:

– Как? Пересушенное марро? Так ведь это она, Лентола!

Сушёное мясо червя марро сохраняло радостно-розовый цвет и было настолько безвкусное, что Филь на дух его не выносил. Это была еда отчаявшихся найти нормальную пищу.

– Похоже, что так, – сказала Мета. – Но правда в данном случае оказалась неуместной и навсегда отвернула от нас ближайших соседей, то есть твою семью. Филь, ты бы пошёл оделся, здесь холодно. Потом, ты, по-моему, не ужинал.

Прошёл час, как Алекса погрузилась во мрак, и её улицы начинали пустеть. Если Филь хотел застать в трапезной что-нибудь съедобное, надо было торопиться.

– Ничего со мной не сделается, – сказал он. – Ян, а ты ужинал?

Как оказалось, Ян тоже не был в трапезной, и они вдвоём поспешили туда. Успев застать на столах кастрюли с кашей, пусть остывшей, двое друзей вышли обратно в темноту, где Ян вдруг повернул к профессорскому жилью.

– Давай-ка навестим профессора Иллуги, – сказал он.

– Зачем? – спросил Филь с опаской: мысль навещать ректора Алексы в этот час его не грела. – Он уже спит, поди!

Он замёрз в своей рубахе и жалел, что не послушался Мету. Ян показал на светящиеся окна в доме, стоявшем в ряду – стена к стене – с другими.

– Окна горят. Пошли!

Ректор собирался ложиться спать и встретил их в длинной ночной рубахе с колпаком на голове. На кончике колпака болталась смешная кисточка.

– Голубчики, свет мой, Один с вами! – воскликнул он с порога. – Что вы делаете на улице в такой час?

Ян, закрыв за собой дверь, сказал, не проходя в прихожую:

– Извините, профессор. Ральф Фэйрмон сообщил нам, что вы дали указание снять со стены нашего дормитория давешнее корыто. Это так?

– Какое корыто? – удивился профессор, переступая тощими ногами на полу прихожей и поджимая пальцы. – А, то самое, в котором стоящий рядом с вами хулиган носился по Алексе? Да, я говорил с ним об этом, но никакого распоряжения я не отдавал. Бедный юноша, видимо, решил проявить инициативу в ответ на мою скромную ремарку о том, кто мог додуматься до такой безвкусицы. А что такое, что ещё случилось с тем корытом?

– Мы хотели бы повесить его назад, – заявил Ян.

Профессор опешил.

– Ну что ж, ну что ж, – пробормотал он после короткой паузы, – в конце концов, в Старом Свете есть Орден Подвязки, тоже интересная деталь туалета. Вешайте, голубчики, если хотите, я совершенно не против! У вас есть ко мне ещё какие-нибудь… э-э… дела?

– Нет, профессор, спасибо большое, – сказал Ян.

Ректор глянул им вслед напоследок и закрыл за собой дверь.

На следующий день Ян собственноручно приколотил корыто обратно. Филь не мог ему помочь: он боролся с простудой, которую заработал накануне. Из его носа текло, глаза щипало. В отчаянии от предательства организма он обозлённым демоном метался по комнате, не в силах думать ни о чём, кроме как побыстрей выздороветь. Даже на улицу он не мог выйти – в носу сразу начинало свербеть с удвоенной силой. День был солнечный, но очень морозный.

К обеду Филь не выдержал и, дождавшись Яна из трапезной с тарелкой еды, взмолился:

– Попроси Габриэль принести мне сердарской отравы, я так больше не могу!

Ян пообещал и, вручив Филю тарелку, достал из кармана робы флакон тёмного стекла.

– Выпей это пока, а то ты скоро доломаешь нашу последнюю мебель.

Под мебелью Ян имел в виду табурет, о который Филь то и дело спотыкался в своих метаниях. На флаконе было написано: «Успокоитель».

– Где раздобыл? – спросил Филь, вытаскивая пробку и принюхиваясь: пахло приятно.

– Конечно, у Схизматика, – ответил Ян. – Стащил в перерыве. Мне показалось странным, что он держит его под рукой. Я подумал, что он мог именно с него стать таким добрым, и хочу проверить, что будет, если лишить его этого.

Филь отпил из флакона: вкус был ничего. Почувствовав себя лучше, он напомнил:

– Ну, ты всё-таки не забудь попросить Габриэль!

После ухода друга он устроился страдать на постели, но лежать ему быстро надоело. Вскочив на ноги, он поворошил на подоконнике в поисках тетради, в которой начал работу по естествознанию. Обнаружив свой черновик для Схизматика, Филь расхохотался, представив, на что стал бы похож, вымажись он горячим навозом с дёгтем. Хотя смердеть такая смесь должна неимоверно, и, как результат, его нос сразу бы прочистился.