Глава 2.

Старый школьный туалет. Морг из потрескавшегося кафеля. Умывальник с ржавыми подтёками, похожими на засохшие следы пальцев. Три кабинки без дверей. Запах хлорки, застоявшейся мочи и ржавчины. Сюда редко кто заходил, предпочитая туалеты из отремонтированного корпуса школы. Учителя и ученики обходили это место стороной, чуяли неладное. Воздух здесь был гуще и тяжелее, чем в остальной школе. Для Стёпы же это было убежище. Место, где можно замереть, прижаться спиной к холодному кафелю и переждать перемену, чтобы не слышать унижения и издевательства одноклассников.

Он зашёл сюда после уроков, не торопясь домой. Домой. К очередной родительской пьянке, крикам, к пустому холодильнику. Но и в школе он был чужим. На уроках сидел на задней парте, чтобы никто не чувствовал запаха, который исходил от его тела.

Волосы, пропахшие табачным дымом. Рубашка с брюками, не знавшие стирки уже месяца три. Ботинки, что были на нём круглый год, потому что других не было. Он знал, что от него воняет. Знал, потому что одноклассники каждый день напоминали ему об этом. Гримасы. Ухмылки. Когда он проходил мимо, кто-нибудь каждый раз демонстративно зажимал нос.

Стёпа подошёл к умывальнику, открыл кран. Ледяная вода потекла с хрипом. Он начал мыть руки. Пальцы покраснели и онемели. Чёрная каёмка под обкусанными ногтями. Сегодня на большой перемене, когда он достал свой бутерброд с заветренным сыром, Серый подошёл и выбил его из рук. Бутерброд упал на пол, Серый наступил на него ногой.

— Нефиг тут жрать, бомжара. Иди в помойку.

И все вокруг засмеялись. Даже девчонки. Особенно девчонки. А Стёпа стоял красный, сжав кулаки. Не может вымолвить ни слова. Потом он поднял растоптанный бутерброд и убежал, чтобы съесть его в одиночестве под лестницей.

Воспоминание кольнуло где-то под ложечкой. Стёпа выключил воду, тряхнул руками, не вытирая. И в этот момент в туалет завалились трое. Тупак, Толстый и Серый. Он знал их всех, как знают смертельную болезнь. Знал по запаху, по звуку шагов, по тому, как холодеет внутри, когда они приближаются.

Тупак. Высокий. Жилистый. Вечно прищуренные глаза. Баскетбольный мяч под мышкой. Он носит его с собой везде, даже в туалет. Мяч для него — знак власти. Корона короля. Кто владеет мячом, тот владеет школой. Декоративно рваные чёрные джинсы. Толстовка с капюшоном, на которой нашит череп. От него пахнет дезодорантом и табаком. Но этот запах — правильный запах. Не то, что от Стёпы. От Стёпы пахнет бедностью. А бедность — это самое грязное, самое стыдное, что может быть в мире, где власть у сильных.

Толстый. Массивный. Медведеобразный. Короткая шея с маленькими глазками, которые, кажется, никогда не моргают. Чуть пониже Тупака, но шире всех в плечах. На нём растянутая футболка с непонятными словами на английском. Под ней угадываются складки жира, колышущиеся при каждом движении. Лицо круглое. Мелкая сыпь на щеках. Кулаки — две гири. От него пахнет жареными семечками и потом. Он не говорит много. Ему не надо.

Серый. Мелкий. Юркий. Лицо хорька. Самый опасный, потому что у него язык острее бритвы. Он всегда впереди, всегда начинает. Спортивные штаны, грязные кроссовки и тонкая куртка, которую он не снимает даже в тепле. Глаза бегают. Губы тонкие и вечно мокрые. От него пахнет жвачкой. Мятная сладость, которая только усиливает его мерзость.

— О, глядите, — сказал Серый. — Наш бомжара туалетный. Воды решил попить? Или у тебя дома унитаз сломался?

Он отрывисто засмеялся. Гавканье мелкой дворняги. Тупак усмехнулся молча, только прищурился ещё сильнее. Толстый издал звук, похожий на хрюканье.

Стёпа молчал, опустив глаза. Смотрел в пол на кафельные плитки. Сердце забилось где-то в горле. Он знал, что слова не помогут. Слова только раззадоривают.

— Ты чё, оглох, лох? — Серый подошёл почти вплотную. Ткнул Стёпу пальцем в плечо. — Я к тебе обращаюсь. Ты кто такой, чтобы меня игнорировать? Грязный…

Он принюхался демонстративно, скривил лицо.

— Фу-у-у, — протянул Серый. — Чем от тебя несёт? Ты у себя дома в говне валяешься, что ли? Мамка твоя алкашка не стирает? Или у вас воды нет?

Тупак перестал перебрасывать мяч. Остановился, зажал его под мышкой. Склонил голову набок, разглядывая Стёпу, как биолог разглядывает жука.

— Слышь, Серый, — сказал Тупак ленивым басом. — Сегодня от него прёт сильнее обычного. Сижу за партой, а он мимо идёт. Такая волна… Я чуть не блеванул.

— Точно! — подхватил Серый. — Потому что он нищий. Посмотри на него. Рубашка какая! Это вообще рубашка или тряпка? Штаны, глянь. Во что они превратились? Очкарик, где ты такие стёкла нашёл? В мусорке?

Стёпа стоял, не поднимая глаз. Он слышал это каждый день. Каждый божий день. Варианты менялись. Суть была одна. Ты ничтожество. Ты воняешь. Запах стыда. Он пытался бороться. Мылся по утрам ледяной водой, проветривал одежду на балконе, но ничего не помогало. Запах въелся в кожу, в волосы, в каждую нитку.

Толстый сделал шаг вперёд.

— Да он и сам как мусор, — прохрипело из груди Толстого. — Щуплый дохляк. Руки как ветки.

— А ты знаешь, — Серый снова ткнул Стёпу пальцем, на этот раз в грудь, — наш бомжара позавчера в столовой хлеб из мусорки доставал. Я сам видел. А сегодня бутерброд уронил, а потом поднял и съел. Прям с пола жрал. С грязного пола!

— Да ладно? — Тупак усмехнулся. — Не, ну это жесть.

— Я не ронял, — прошептал Стёпа. Голос сорвался, прозвучал тихо и жалко. — Я с пола поднял, потому что ты выбил…

— Что? — Серый наклонился, приставил ладонь к уху. — Ты чё сказал, лох? Ты мне говоришь?

И вдруг Серый ударил его. Несильно, но хлёстко. Ладонью по щеке. Стёпа дёрнулся. Очки съехали набок. Боль была не физическая. Обида. Позор. От пощёчины красное пятно расползлось по щеке, но он не заплакал. Он уже давно не плакал в их присутствии. Плакать нельзя. Плач — это то, что они любят больше всего.

— Смотрите, — сказал Серый, поворачиваясь к остальным. — Он ещё и огрызается. Вонючий нищеброд, а голос подаёт.

Тупак положил мяч на потрескавшийся кафель пола. Подошёл к Стёпе вплотную. Он был выше на голову. Стёпа чувствовал его дыхание. Дешёвое пиво.

— Слушай сюда, бомж, — сказал Тупак спокойно. Получилось почти ласково. — Ты здесь никто. Ты даже не человек. Ты кусок говна, который случайно занесло в нашу школу. Если бы я был директором, я бы тебя вышвырнул. Потому что от тебя воняет. Ты понял? От тебя воняет так, что у нас весь класс провонял.

Он схватил Стёпу за грудки. Старая рубашка с оторванной пуговицей. Тупак дёрнул. Ткань затрещала, но не порвалась.

— Иди сюда, — сказал Тупак и потащил его к кабинкам. — Покажем ему, где его место.

— Давай, давай! — Заверещал Серый. — Отмой его, а то он всех тут перевонял!

Толстый подошёл сзади, схватил Стёпу за плечи. Руки были тяжёлыми. Горячие. Липкие. Стёпа попытался вырваться. Дёрнулся. Ударил Толстого локтем в живот. Толстый даже не охнул. Он засмеялся. Низко. Утробно.

— О! Брыкается!

Толстый скрутил Стёпе руки за спиной так, что тот вскрикнул от боли. Что-то хрустнуло в запястье. Стёпа закусил губу. Нельзя кричать. Крик — это тоже угощение для них.

Тупак открыл дверь одной из кабинок. Оттуда пахнуло мочой.

— Засуньте его туда, — приказал Тупак.

Толстый, не отпуская рук, толкнул Стёпу в кабинку. Тот ударился коленом о край унитаза. Острая боль обожгла ногу, подскочила к паху. Он упал на колени, потом набок, прямо на мокрый пол. Очки слетели и упали где-то рядом. Всё расплылось в серо-бурое пятно. Он слышал их дыхание, их смех.

— А теперь, — сказал Тупак голосом учителя, диктующего правило, — мы его умоем. Смыть с него эту вонь!

Серый плюнул первым. Стёпа услышал, как тот сплюнул с размаху. Громко. С присвистом. Тёплая, вязкая слюна шлёпнулась ему на затылок. Потом — ещё один плевок, на этот раз от Тупака. Тот целился в лицо, но попал в плечо. Потом снова Серый — в шею. Толстый долго собирался, наконец издал горлом звук, похожий на рык, и выплюнул целый сгусток харчи прямо Стёпе на спину.

— Дайте я, — сказал Серый. — Я хочуему в лицо. Разверните его.

Толстый наклонился, схватил Стёпу за жидкие немытые волосы, повернул его голову вверх. Стёпа зажмурился. Он не видел их, но чувствовал. Серый наклонился над ним. Запах жвачки ударил в нос. Тёплый склизкий плевок прямо на закрытые глаза. Слюна потекла по векам, по переносице, смешиваясь с невыплаканными слезами.

— Ну вот, — сказал Серый довольно. — Теперь почище. Мы тебя умыли.

— Сваливаем, — скомандовал Тупак. — Хватит с него.

Они ушли. Дверь хлопнула. Шаги затихли. Сначала громкие, уверенные, потом всё тише, тише. Наконец — тишина. Только вода журчала в трубах где-то внутри стен.

Стёпа лежал на грязном полу кабинки. Мокрый, вонючий, с размазанной по лицу слюной. Очки валялись в углу. Он не плакал. Слёзы кончились ещё года два назад, когда в первый раз мальчишки заперли его в этом же туалете на всю перемену. А Стёпа кричал и стучал в дверь. Никто не пришёл. С тех пор он не плакал. Только внутри что-то сжималось. В груди, в горле, в животе. И оставалось там навсегда.

В прошлом месяце они раздели его до трусов на физкультуре. Загнали в раздевалку, сняли штаны и рубашку. Бросили их в ведро с водой. Сами стояли вокруг и ржали.

— Смотрите, какой он тощий!

— Кожа да кости!

— Мамка не кормит?

— У неё же деньги только на водяру!

Стёпа медленно поднялся. Нога болела. Запястье болело. Лицо горело от пощёчины. Он нашарил очки. Одно стекло треснуло, но держалось. Надел их. Мир стал резким и кривым. Лучше, чем ничего. Вышел из кабинки. Подошёл к умывальнику. Включил кран.

Полилась всё та же ледяная вода. Он начал умываться. Смывал с лица, с шеи, с волос. Смывал слюну, унижение, позор. Потом начал тереть рубашку. Пятно от харчи не оттиралось. Оно въелось в ткань, как въедаются кошмары в душу. Он тёр, пока пальцы не онемели. Потом сдался.

Он посмотрел на себя в зеркало. Мальчик в треснутых очках. Красная щека. Прилипшие ко лбу волосы. Опухшие глаза. Запах. Запах никуда не делся. Он чувствовал его так же остро, как и они. Может, они были правы. Может, он действительно кусок говна, которому не место среди людей. Может, он заслужил.

Где-то глубоко внутри под слоями страха, стыда и отвращения, ещё что-то теплилось. Животное упрямство. Он выжил сегодня. Он выжил вчера. Он выживет и завтра. Если не выжить? Что тогда? Сдохнуть на этом грязном полу под хохот Тупака? Нет. Не дождутся.

Он выключил воду. Вытер лицо рукавом. И пошёл к выходу. Сквозь пустые коридоры. Сквозь тишину. Сквозь холод, ждавший его за дверью. Домой. В свою вонючую квартиру. К своим пьяным родителям. К единственному месту, где его хотя бы не называли лохом. Ничей мальчик в треснутых очках. Он вышел на улицу. Зимний ветер ударил в лицо. Стёпа шагнул в холодную бесконечную мглу.