Глава 3.

Класс был наполнен мягким оранжевым светом осеннего дня. Свет этот просачивался сквозь кристально чистые стёкла. Казалось, будто их вообще нет, и окно — прямоугольная дыра в стене, ведущая в другое измерение. Там медленно плыли облака, похожие на вату, размоченную в тёплой воде. Кленовые листья срывались с веток и падали вниз, вращаясь. Маленькие парашютисты.

Петя сидел за партой, подперев голову рукой. Старая парта с выцарапанными на крышке ругательствами и сердечками, пронзёнными стрелами. Вырезанные перочинным ножом имена давно заросли грязью, но продолжали жить своей жизнью.

Петя смотрел в окно. Взгляд был устремлён куда-то далеко. За пределы школьного двора с качелями, за пределы города, за пределы этого мира, казавшегося ему плохо склеенным макетом. Слюна медленно стекала по его подбородку, повисала на секунду прозрачной маленькой медузой, а потом капала на тетрадку, на которой уже расплылось синее пятно. Петя не замечал этого.

Воздух в классе пах мелом и мокрыми тряпками. На стенах висели портреты классиков. Лев Толстой смотрел на Петю белыми пустыми глазами. Зрачки куда-то делись, и теперь писатель казался слепым пророком, видящим больше, чем все зрячие.

— Петя! — Резкий голос учителя математики вырвал его из этого состояния. Линейка резко ударила по краю стола. — Ты с нами? Реши пример на доске.

Учитель математики был сутулым человеком с большими залысинами и пальцами, вечно испачканными в меле. Его пиджак лоснился на локтях. Было похоже, что кто-то каждый день натирал эти места воском. Он стоял у доски, держа в руке линейку.

Петя медленно повернул голову. Пустые глаза. Прозрачные стаканы без воды. Он смотрел на учителя, но видел собственную жизнь, разворачивающуюся перед ним плёнкой, застрявшей в проекторе. Он встал. Ноги плохо слушались его. Движения марионетки, у которой обрезали половину нитей. Петя подошёл к доске, взял мел. Мел был холодным и шершавым, он крошился под пальцами, оставляя на них белую пыль. Пепел прошлого.

На доске был написан пример. Сложная дробь с иксами и игреками. Скобки. Степени. Цифры и знаки казались Пете чужими и бессмысленными. Они напоминали иероглифы с другой планеты, где математику придумали сумасшедшие, чтобы мучить детей. Вдруг он почувствовал, как из глубины его существа поднимается что-то тёплое и знакомое.

— «Жи-ши» пиши через «и», — произнёс он громко и отчётливо.

Класс взорвался смехом. Этот смех был похож на стаю ворон, которую спугнули с падали. Кто-то хлопал по парте ладонями, кто-то кричал.

— Петя, ты гений!

В этом выкрике было больше издёвки, чем восхищения. Одна девочка на первой парте закрыла лицо руками, плечи её тряслись. Даже хулиган с задней парты, обычно спавший на уроках, проснулся и заулыбался беззубой улыбкой. У него не хватало двух передних зубов, ему выбили их в драке.

Учитель математики покраснел. Его лицо стало багровым помидором. Перезрел и вот-вот лопнет. Он швырнул линейку на стол.

— Петя! — Заорал учитель так громко, что с верхней полки шкафа слетела пыль. — Это математика, а не русский язык! Ты вообще в каком мире живёшь? Меняй своё отношение к жизни, а то так и останешься…

Он не договорил. Все поняли, что он имел в виду. Идиотом. Петя давно уже был где-то в стороне. Дерево, растущее не в лесу, а посреди пустыря.

Петя вернулся на своё место и снова уставился в окно. Там падал очередной кленовый лист. Петя проводил его взглядом до самой земли, где лист упал на серый асфальт и замер, как будто умер. Но Петя знал, что листья не умирают. Они просто превращаются в другие вещи.

На следующем уроке учительница раздавала контрольные работы по русскому языку. Это была молодая женщина с длинными волосами. Она всегда собирала их в тугой пучок на затылке. Пучок был таким тугим, что кожа на лбу натягивалась, отчего учительница казалась вечно немного удивлённой. Её лицо сегодня было строгим, но в глазах читалось что-то странное. Смесь удивления и недоумения.

— Петя, тройка, молодец! — Сказала она, кладя работу на его парту. Голос её звучал механически. Робот в вежливом режиме. — Коля, кол.

Колян, сидевший рядом с Петей, фыркнул. Он был крепким парнем с вечной ухмылкой на лице. Занавеска чёлки, свисавшей на один глаз. Его руки были в синих чернилах. Он любил разрисовывать ими парту, изображая мужские половые органы. Учиться Колян не хотел из принципа. Он считал, что школа — это тюрьма, а учителя — надзиратели.

— Коля, — строго сказала учительница, — ты вообще думаешь, что пишешь? «Жызнь», «камышы»… Это что за безобразие? Петя, скажи ему, как пишется по правилу.

Учительница повернулась к Пете. Весь класс повернулся к Пете. Тридцать пар глаз уставились на него, как тридцать маленьких прожекторов. Кто-то уже открывал рот, чтобы засмеяться заранее. Кто-то крутил у виска пальцем.

Петя поднял глаза.

— Я буду борщ, — сказал он.

Тишина длилась секунду. А потом класс взорвался снова. Этот смех был громче, чем в прошлый раз. Кто-то упал с парты, кто-то начал кашлять от хохота. Даже учительница не сдержала улыбки. Уголки её губ дрогнули, поползли вверх, но она быстро взяла себя в руки, натянув на лицо маску строгости.

— Петя, приди в себя, тебя опять заносит, — наклонилась к нему и прошептала на ухо она.

Но Петя уже снова смотрел в окно. Там прошёл дворник. Он нёс метлу, а за ним тянулся шлейф из пыли и сухих листьев. Дворник остановился, посмотрел на окно класса. Пете показалось, что он помахал ему рукой. Или нет.

Звонок на обед прозвенел, как спасение. Дети бросились к дверям, смеясь, толкаясь, пиная портфели. Кто-то уронил пенал. Ручки рассыпались по полу разноцветными дождевыми червями.

Петя остался сидеть, пока класс не опустел. Теперь он был один. Свет за окном из оранжевого стал серым. Туча закрыла солнце. Петя смотрел в окно, пока за стеклом не пролетел огромный красный кленовый лист. Лист прижался к стеклу, повисел секунду, а потом его сдуло ветром. Петя пошёл на обед.