Глава 1.

Бабка Марфа в тот вечер сидела на кухне в своём кресле, укутанная в поношенный плед. Смотрит на экран телевизора. Кресло насквозь пропитано запахом прокисших помоев из ведра под раковиной. Запах, превратившийся в новую истинную плоть самой квартиры.

Голос диктора льётся мутным ручьём, рассказывая о Перестройке, о новых надеждах и старых проблемах. Слова эти казались далёкими, доносясь из другого мира, где время текло быстрее, а люди жили иначе. Марфа давно заметила. Телевизор говорил на языке, который она ещё понимала, только всерьёз уже не принимала. Старые обои, когда-то приклеенные её покойным мужем, теперь вздувались пузырями по углам.

За окном смеркалось. Свет лампы под потолком мерцал с перебоями. Электричество в доме то просыпалось, то снова замирало. Скорая помощь на вызовы не приезжала, хлеб в магазине давали по талонам, а сосед сверху уже третью неделю лежал в своей ванне холодный. Никто не спешил его оттуда забирать. Время, когда люди превращались в тени, а тени — в людей. Никто уже не мог отличить одно от другого.

Марфа вздохнула. Вздох получился глубоким. Она выдыхала из себя весь прожитый день. С его чаем без сахара. С мокрыми тряпками на кухне. С тихим разговором с кошкой Муркой, умершей ещё пять лет назад. Иногда по вечерам она являлась в угол комнаты и смотрела на бывшую хозяйку жёлтыми глазами, полными терпеливой укоризны.

Она потянулась за ведром под раковиной. Эмалированное старое ведро с выщербленным краем было заполнено практически до краёв. Помои плескались внутри тёмным вязким морем, напоминая о том, что жизнь — это бесконечная череда мелких забот. Картофельные очистки, луковая шелуха, засохшие корки хлеба. Всё это плавало в мутной жиже. Марфе на мгновение показалось, что если долго вглядываться в эту смесь, то можно увидеть там очертания будущего.

Она надела тапочки. Когда-то белые тапочки из искусственного меха стали серыми. Предрассветное небо в ноябре. Они не грели, просто обозначали границу между телом и холодным полом. Марфа взяла ведро, проковыляла к входной двери, отворила её и вышла на лестничную площадку.

Площадка пахла табачным дымом и мочой. Старая лампочка под потолком раскачивалась сквозняком из разбитого окна. Тени от перил ползали по стенам длинными сомнамбулами. Несколькими этажами ниже работало радио. Женский голос механически перечислял фамилии пропавших без вести в Афганистане. Список этот тянулся уже несколько лет, всё не зная конца.

Мусоропровод ждал её чёрной дырой в стене. Всегда готов проглотить то, что ей больше не нужно. Марфа подошла к нему, приподняла ведро. И вдруг замерла. Ей показалось, что изнутри трубы доносится странный звук. Что-то дышало там в глубине. Там, где кончается мусор и начинается пустота. Едва уловимый жалобный писк котёнка, заблудившегося в темноте. Только тоньше. Только глубже.

Марфа замерла, ведро в её руке дрогнуло. Она прислушалась. Звук повторился, но теперь он был громче, отчаяннее. В нём не было ни злости, ни страха. Так кричат существа, ещё не знающие, что мир может им отказать.

— Кошка, — подумала она. — Наверное, кто-то выбросил котёнка. Опять!

Невидимая нить натянулась между мусоропроводом и той частью её души, которую она считала уже окаменевшей. Марфа опустила ведро на пол. Грязная жижа плеснулась через край и потекла по полу. Она заглянула в чёрную пасть мусоропровода.

Внутри было темно. Темно так, что темнота эта казалась плотной. Застывший кисель. В этой плотной тьме что-то шевелилось. Что-то маленькое и живое, отчаянно сжимающееся и разжимающееся в такт собственному ритму. Крошечное сердце, отказывающееся останавливаться, даже когда весь мир вокруг уже дал на это согласие.

Марфа сунула пальцы в холодное жерло, нащупала скользкую стенку трубы и полезла вниз. Туда, где засор застрял на пути к пропасти. Локоть ободрался о ржавый край. Где-то в темноте что-то зашуршало. Марфа зажмурилась, вытянулась на цыпочках. Кончики её пальцев нащупали нечто мягкое и тёплое.

Она вытащила это наружу, прижала к животу, пошатнувшись, сделала два шага назад и только тогда осмелилась открыть глаза. Свёрток. Старая драная наволочка, перемотанная бельевой верёвкой. Марфа дрожащими руками принялась разматывать узлы. Верёвка поддалась не сразу. Она плотно впилась в ткань, не желая отпускать то, что прятала.

И тогда её мир перевернулся. Это был не котёнок. Это был крошечный красный младенец с закрытыми глазами и слабым криком, звучащим теперь громче и настойчивее. Он знал, что его нашли.

Марфа стояла на лестничной площадке, держа на руках этот свёрток. Время вокруг неё замедлилось. Лампочка перестала мигать. Теперь она горела ровным неестественно ярким светом. Запах мочи и табака исчез, сменившись ароматом мокрой земли и первого снега, ещё не выпавшего, но уже висящего в воздухе обещанием.

Где-то внизу хлопнула дверь. Кто-то резко и неестественно засмеялся. Марфа не слышала этого. Она смотрела на ребёнка, не зная, что делать. Но её руки уже сами знали. Они прижимали ребёнка к груди, где под рваной кофтой билось её изношенное сердце. И сердце это забилось в унисон с сердцем ребёнка.

А потом всё кончилось. Снова наступила тишина, в которой остались только они двое. Старуха и дитя из мусоропровода, найденное на перепутье эпох.

Глава 2.

В детском доме готовились к встрече Нового Года. Пахло ёлкой из пластмассы. Её достали из шкафа, где она хранилась вот уже десять лет, впитывая запах нафталина. С кухни тянуло варёной капустой и ещё чем-то, что всегда витало в воздухе казённых учреждений. Смесь застарелого страха, убежавшего молока и слёз, которые не вытирают.

Петька сидел на полу, скрестив ноги, и смотрел на чёрный экран выключенного телевизора. Телевизор был старой модели с выпуклым экраном. В его потухшем стекле отражалась комната. Стулья с отломанными спинками, пыльный пионерский горн, чей-то забытый тапок.

Глаза Петьки были широко раскрыты. Веки вот-вот лопнут по швам переспелыми стручками акаций. Он видел в этой пустоте что-то ещё. Оно двигалось по ту сторону экрана, где электрические импульсы давно погасли, но память о них продолжала мерцать фосфором на старых циферблатах. Губы шевелились сами собой, не спрашивая разрешения у мозга.

— С Новым годом! С Новым годом! — Закричал Петька, и голос его отвратительно зазвенел стеклом, разбивающимся о каменный пол.

В каждом издаваемом звуке таилась маленькая молекула времени, застывшая в полёте. Молекулы эти вылетали из его рта, лопались в воздухе, и тогда на секунду становилось видно то, чего не должно существовать.

Чьи-то тени без хозяев. Двери, ведущие в стены. Часы, стрелки которых крутились назад. Никто этого не замечал. Кроме Петьки. Он видел, как мир вокруг него рассыпается на составные части неправильно собранным пазлом.

Воспитательница. Женщина с лицом, напоминающим мокрую промокашку. Руки, вечно пахнущие хозяйственным мылом. Этот запах въелся в поры так глубоко, что даже баня не могла его вывести. Она подошла и положила ладонь на его плечо. Тяжёлая ладонь. Свинцовая гирька.

— Петька, хватит, — сказала она мягко. — Успокойся. Даже отмечать ещё не садились.

Петька не слышал её. Хотя! Слышал. Просто слова входили в одно ухо, а выходили из другого, превратившись в белый шум. Он продолжал кричать, словно его вопли могли переплавить реальность, как переплавляют металл в печи.

— С новым годом! С новым годом!

Исступление Петьки росло. По его щекам текли слёзы, но лицо при этом улыбалось. Улыбка, не имеющая ничего общего с радостью. Это была улыбка человека, понявшего, что карнавала не будет.

Воспитательница отвернулась и ушла в сторону кухни, не оборачиваясь. У неё всегда было много работы и мало времени. Дети постарше начали злиться. Их лица искажались гримасами раздражения. Под кожей у каждого завелась своя маленькая гадюка. Ворочается там, ищет выход. Они переглядывались. Люди, увидевшие упавшую звезду. Сначала восторг. Потом досада, что звезда — всего лишь камень, прожигающий атмосферу.

Петька был не таким, как они. Он был странным. Другим. Они не могли этого понять. А то, что нельзя понять, хочется спрятать. Запереть. Закопать в землю дохлую кошку, чтобы не воняло.

— Давайте закроем его в кладовке, — предложил кто-то. Голос звучал приговором, вынесенным без суда, но в последней инстанции.

Петьку схватили за руки. Пальцы у детей были липкими от мандариновой цедры. На ощупь они напоминали холодных и настойчивых червей. Его потащили по коридору. Коридор был длинным, как пищевод. Лампочки под потолком то загорались, то гасли с интервалом в три удара сердца. Само здание дышало, выдыхая темноту и вдыхая свет. На стенах висели плакаты с пионерами, у которых вместо глаз были дырки.

Петька не сопротивлялся. Его тело стало вялой тряпичной куклой, из которой высыпались опилки. Крики не прекратились. Они стали тише. Вой, похожий на звук ветра в печной трубе. Эхо далёкого поезда, никогда не прибывающего на эту станцию. Последний шанс быть услышанным.

Дверь кладовки захлопнулась. Щелчок замка. Темнота поглотила его мгновенно, рывком накрыла его мокрым одеялом. Эта темнота была живая. Она дышала. Она пахла плесенью и старыми вениками.

Петька сел на пол. Пол был ледяным. Он обхватил колени руками и продолжил повторять. Приглушённый стенами голос стал тихим. Каждый кирпич стены впитывал звуки губкой.

— С Новым Годом… С Новым Годом…

За дверью слышались шаги. Смех. Голоса. Дети бежали в актовый зал, где уже наряжали ёлку, где чистили мандарины, где разворачивали конфеты в шуршащих фантиках. Они оставили Петьку в темноте. Ненужная вещь. Прошлогодний календарь, снятый со стены.

А Петька сидел и плакал. Слёзы текли по его лицу, но он их не вытирал. Зачем? В темноте всё равно никто не увидит. Его голос становился всё тише, пока не превратился в шёпот. Потом и шёпот исчез.

Он сидел в темноте. Слушал, как где-то далеко взрываются хлопушки. Играет музыка. Кто-то поёт «В лесу родилась ёлочка». Фальшиво, но весело.

А потом Петька закрыл глаза. И в этот момент, в полной тишине, он услышал странный звук. Он доносился из-под пола. Там, где начинается ничто. Что-то дышало там в глубине. Едва уловимый жалобный писк. Тоньше писка котёнка. Глубже.

Петька уже не мог кричать. Он только прижался щекой к холодному полу и прошептал одними губами:

— С Новым Годом…

И где-то внизу в темноте под половицами, существо, ещё не знающее, что мир может ему отказать, отозвалось.