Первый после бога

В ту ночь Евгений долго не мог заснуть. В левом ухе звенело. Страшно мучила духота.

Кроме того, им завладела дурацкая навязчивая мысль: придумать, о чем могла быть та злосчастная книга, которую теперь носили волны Атлантики. Фантазия не работала. Нелепое, странное, по-футуристски гротескное название не давало никаких ключей.

Чутье литератора подсказывало, что за ним кроется нечто заведомо абсурдное и, возможно, мистическое…

Он очнулся от шума за стеной.

Иван Григорич снова выпивал. Но делал это как-то непривычно весело, а главное (Евгений вдруг безошибочно узнал этот тихий шершавый голос) в компании Могилы.

– Уэ-эх-х! фу-у… – отдувался капитан. – Первая пошла че-то… тяжело! Уф-ф! А вторая легче!

– Жалко, шпроты кончились! – вздохнул Могила.

– А че те, сало-то не так?

– Да ну! Шпроты – это вещь! Мы, когда в Империалистическую в Моонзунде торчали, у нас этих шпрот было… хоть сори!

– Давай! За Родину!

Евгений вздохнул и отвернулся от стены.

– Это че? – икнув, спросил помполит. – Контрабандный?

– А то ж!

– М-м… Французский коньячишко-то! Я их по цвету…

– Дай-ка!

Зазвенели какие-то склянки.

– Линейку дай.

Евгений решил, что ослышался.

«Или это их жаргон?»

– Ща, ща, ща! Вот та-ак, по сантиметрику! – жарко шептал капитан, словно парижский искуситель в ухо чужой жене.

– Давай еще!

– Э-э!

– Еще!

– Да все, баста! Тут не перелить важно! Отрава получится!

– Отраву тоже пили. У нас на эсминце мичман древесным баловался.

– Врешь!

– Вот те крест!

– Хе-хе! Ты че это вдруг, в бога уверовал? Петрович?

– Уверовал… Я в него всегда верил!

– О-о! Ни-иче се! Заявленице!

– Тут дело тонкое. Это твоим баранам надо в лоб вбивать, что бога нет…

– Хе-хе-хе! А я зна-аю, что ты верующий! Мне про тебя слушок-то дошел! Что ты по молодости там чуть ли не в монастыре под рясой… че-то такое…

– Хрень все!

– Ладно, давай! За бога! За то, чтоб всем нам под ним… Хух! У-эх!

Евгений зажмурил глаза и начал считать до тысячи.

– Но я все-таки п-понять хочу, – пьяно бурчал капитан. – Вот бог – он… преп-ложим, есть! А тарищ Ленин его отменил! И че?

– Бог есть. Только он в отставке. Старенький уже… Не спр-равился бог со своими полномочьями. На мостике стоит и сам не знает, куда идет корабль! Ниче сделать не может, руки у него дрожат… Вот тут и поставили т-товарища Сталина к штурвалу!

– Эх-х, красиво рассуждаешь! Давай, за Сталина!

– А ты… – Могила загадочно понизил тон. – Не зря ж тя, Г-григорич, первым после бога зовут.

– Зовут? Че? Меня?

– Да-а… Это англичане еще придумали. Капитан – первый после бога!

– Хех! Хорош-шо придумали! Верно!

– Первый после товарища Сталина ты, значит!

Евгений затыкал пальцами уши, мычал какую-то мелодию, но не мог не слышать того, что слышал. Время текло.

– То что, Х-христа распяли… это кр-расиво! – мямлил помполит.

– За Христа!

Потом они затянули песню про ямщика и степь.

– Щас, п-погоди, достану! – заговорщически шептал капитан.

– Апельсины, что ль?

– И лимо-ончики… с секретиком! Ножик где!

– А?

– Вот… Погодь, ё! Держ-жи, ну! Стой! Перцем посыпь!

– Кто ж лимон перцем?

– С-сыпь, грю!

– М-м! Там р-ром внутри, что ль?!

– Ага!

– У-у!

– Э-эх-х, дер-рет, мать! Фуф!

– Ого-онь!

– Это американцы ш-штуку придумали. У них же там закон…

Евгений хлопал глазами. Минуты ползли.

– Ацетон потом… Его ч-чуть-чуть, для запаху! К-как в коньяк, только еще меньше!

– Хух!

– За Коминтерн!

– За Третий…

– Иэ-эх-х!

– Ф-фу!

– Свиньи!!! – прошипел Евгений, в бешенстве отбросив одеяло.

Потом Могила куда-то выходил, и Евгений, смог, наконец, вздремнуть.

В стену стукнул кулак.

– Женька! Иди сюда! – орал капитан. – Ч-человека из тя сд-делаем!

«Господи…»

Евгению захотелось выть.

Потом он слышал, как окончательно поплывший Могила начал мерзко, без удержу льстить капитану и в какой-то почти дьяческой манере внушал ему, что он на корабле прямой наместник Сталина, наделенный от бога его властью.

– Ваня! Ва-аня! – стенал помполит.

– Да т-ты че! Э-э! Ч-че ты к-ко мне, как баба… П-петрович! Ну-ка, д-давай ё…

Потом кто-то с грохотом упал. Разбилось стекло. Что-то покатилось. Евгений услышал, как некто (вероятно, Могила) почти на четвереньках, опрокинув стул, выполз из каюты и, хватаясь о стену, поплелся, куда глаза глядят.

С этой ночи попойки продолжались регулярно, с наступлением темноты. Ивана Григорича явно увлекали пьяные проповеди помполита.

Евгений отчаянно надеялся, что хоть какой-нибудь корабль, наконец, возьмет его на борт. Иногда на горизонте виднелись дымы. Но радиограммы, с предложением принять американца (если их вообще кто-то отсылал) не встречали согласия.

На «Моржовце» между тем начинало происходить что-то неладное. Евгений чувствовал это. Порой он со страхом думал, что всему виной он сам (хоть он и не просил никого о помощи, даже когда его вынимали из воды).

Он видел капитана, с каждым днем все более неряшливого, оплывшего и самодовольно погруженного себя. Видел матросов, которые не могли этого не замечать. (Что изумляло: пьянствовавший синхронно с капитаном, Могила не менялся ни на йоту).

Однажды дневальный замахнулся на Евгения шваброй за то, что тот задел ногой ведро, и выругал матом.

Потом Евгений узнал, что матросу Коровкину «сделали темную»: подбили оба глаза, вышибли зуб и сломали палец.

Коровкин два дня, хныча, шатался со своим кривым, опухшим пальцем, тщетно ища помощи. Потом палец посинел, и судовой врач Блохин, напоив беднягу водкой, произвел ампутацию.

– Довольны, дубье? – ругал матросов Могила. – Кормили одного дармоеда, теперь двух будете! Хоть он и ни хрена не стоит…

Экипаж корабля, как любой организм начинал разлагаться, вслед за угасшим мозгом.

– Скоро уж дома будем. Куда его-то девать? – услышал как-то Евгений разговор старпома и главного механика, куривших на палубе.

– Да пес с ним! Сдадим куда надо, там разберутся.

У Евгения похолодело внутри.

Он потерял сон. Стиснув зубы, слушал он теперь сочащиеся сквозь стену пьяные гнусности.

– А хош-шь я те м-морду набью? – отупело повторял капитан один и тот же вопрос.

– А тя люблю!

– А я те, с-се р-равно, набью-ю! Ты ч-че думаешь!

Однажды Иван Григорич не выходил на палубу целый день.

Ночью опять пили.

Внезапно Евгений услышал дикий грохот, рев и вой. Обезумевший слон вырвался из капитанской каюты!

– Ай-да! А-ай-да-а! – вопил ошалело капитан. – Татары! Всех п-поубиваю на хрен!!!

Он ринулся куда-то, громыхая и рыча.

«Это еще что?» – хлопая глазами, подумал Евгений.

Он встал с койки и несмело приоткрыл дверь. Заглянул в соседнюю каюту.

Стол был перевернут. На полу валялись бутылки и черепки посуды. Могила сидел в углу, под перекошенным портретом Сталина, держась за ушибленный лоб, и, точно в полусне, глядел на Евгения оловянными глазами.

Внизу, кажется в кубрике, нечистая сила принялась шваркать по стенам.

Евгений чуть не крикнул помполиту: «Вставайте!» но, вовремя опомнившись, бросил: «Sorry!» и поспешил на звуки.

– Это кто?!

– Да капитан, мать его! С ума съехал!

– Он туда убежал!

Навстречу Евгению бежали, бранясь, полураздетые Кучков, Фомич, Божко и многие другие.

На палубе шла настоящая схватка. Старпом Старогузов висел у капитана на спине. Рядом, робея вступать в бой, метался Блохин. Кто-то, сраженный капитанским кулаком, уже валялся на полу.

– Остор-рожней, осторожней! Убьет! – орал старпом. – Фомич, руку ломай!

Опытный боцман, изловчившись, заломил капитану руку, заставив его взвыть.

– В бочку его, в бочку! – тараторил Блохин.

Капитана втроем потащили к бочке с водой, чтобы привести в чувство.

– Горячка белая… – сокрушенно прошептал Кучков.

Евгений с тяжелым чувством смотрел, как с Иваном Григоричем делали примерно то, что не так давно проделывали с ним самим.

После пятого раза капитан ослаб, но продолжал нести бред про татар, чертей и каких-то мух. Его заперли в лазарете, связав простынями по рукам и ногам.

Могилу, испуганно озиравшегося и бормотавшего: «Я не виноват!» отправили в форпик.

– Пить меньше надо, вот что! – проворчал Фомич, почесывая в усах.

Прощание

Найденное в капитанской каюте изумило всех. Помимо разномастных бутылок и накачанных алкоголем фруктов, там оказались несколько марок заграничного одеколона и кое-что, не предназначенное для питья, много дней назад пропавшее со склада.

Пока Иван Григорич приходил в себя, команда разбиралась с виновником бесчинства. Им, по всеобщему согласию, был признан Могила.

Евгению не дали присутствовать на этом, весьма незаурядном, в каком-то смысле, даже историческом собрании. Все вдруг вспомнили, что он иностранец, который и так уже видел слишком много.

Улучив минуту, Евгений, все же, приблизился к двери камбуза и услышал массу интересного.

– …Во многом превышал свои должностные полномочья! Совершал рукоприкладство! – кричал отчаянный, почти детский голос кого-то из матросов. – И… и товарища капитана каждый день спаивал!

– Умышленно! – подхватил кто-то.

– Товарищи! – заскрипел Могила.

– …Должен понести ответственность перед коллек…

– Товарищи! – рявкнул помполит. – Это черт знает, что такое! О чем вообще может быть речь, когда у нас на борту шпион?! Неужели неясно…

Его заглушил всеобщий гул. Казалось, рой рассерженных шершней неистовствует в стенах камбуза.

– …Подвергшись тлетворному влиянию американских бацилл! – дребезжащим голосом пытался перекричать всех помполит, бешено тряся (хоть Евгений и не мог этого видеть) кулаком над головой.

– Свинья ты! – рыкнул на него Старогузов, когда буря поутихла. – Свинья и алкоголик!

– Это мы еще посмотрим, кто тут свинья! – обиженно проблеял Могила.

Евгений понятия не имел, станет ли этот разнос концом карьеры грязного демагога, или же он еще отыграется, погубив всех на этом корабле (от системы, державшей его под крылом, можно было ожидать всего).

К счастью, Иван Григорич уже на второй день появился на палубе в полном душевном здравии. Его слегка пошатывало, мучила тошнота, но в остальном это был прежний, знакомый всем, царь и бог «Моржовца».

Евгений ждал общего смущения, отстраненных взглядов, перешептываний. Но вместо этого, все ласково и уважительно приветствовали капитана, как если бы он победил страшную, ни коим образом не зависевшую от него болезнь.

А дальше события приняли быстрый и положительный ход. Сухогруз приближался к берегам Португалии. Кругом виднелось все больше кораблей.

Однажды Евгений увидел, стоящее на якоре в нескольких километрах торговое судно и услышал голос матроса Божко, зовущего его в шлюпку.

– Ну давай, Женька! Будь здоров! – тихо промолвил Иван Григорич, стиснув ему руку и по-отечески хлопнув по спине. – Не захотел, все-таки, с нами в Ленинград…

– Good bye! – виновато улыбнулся Евгений.

Он глядел на них на всех: на капитана, на старпома, на Божко, на Волкова, на Кучкова, на Фомича и даже на сгорбившегося мрачной тенью позади всех Могилу. И чувствовал, как в глазах начинает странно и необъяснимо щекотать… должно быть ветер.

– Good bye, ребята! – шепотом промолвил Евгений, забираясь в лодку.

Мечта

– Джек Саммер! Рад вас видеть! – отводя глаза, заговорил Патер.

Джек вошел в его белоснежный рабочий кабинет, в котором не было ни одного окна.

– Вы чудотворец? О-о, не отрицайте это! Мои люди собрали достаточно доказательств!

– Я не отрицаю, – пожал плечами Джек.

– Покажите мне чудо, друг мой!

Джек показал, и Патер расхохотался от восторга.

– Да, да, этого следовало ожидать! Такой человек, как вы не мог не появиться. Я верил в это! Я всегда верил, что Иисус действительно творил чудеса: оживлял покойников, кормил тысячи людей пятью хлебами и прочее. Верил, что Моисей насылал природные бедствия и раздвигал морские воды. Вы явились в мир с особой миссией, как и они, ведь так?

– Нет, – покачал головой Джек.

– Возможно, вы о ней еще не знаете.

Патер возбужденно мерил шагами комнату, сжимая и разжимая кулаки.

– Я очень долго выискивал и изучал людей, подобных вам! Еще тогда, видя вас у столба, я почувствовал… Боже, но неужели, это правда? Неужели ваши способности, действительно, безграничны?

Джек кивнул.

– Но почему же вы тогда не высвободились?.. А, впрочем, дурацкий вопрос! С вашей помощью мы решим огромное количество проблем на земле.

– Я не умею подчинять себе человеческую волю.

– Хм… Но вы ведь можете э-э… создать природные условия, которые м-м… помогут нам навести порядок, скажем, в Гвиане?

– Могу.

– Прелестно!

– Скажите, друг, – тихо промолвил Саммер. – Зачем вы все это затеяли с солнцем?

– О-о… Вы не поймете.

– Я, и правда, не очень умен, – согласился Джек. – Но, все же. Разве этот путь не кажется вам смертельно опасным? Это же все обман.

– Ах, вы повторяете слова этих несчастных… – раздраженно мотнул головой Патер. – Послушайте, если я говорю, что солнце – зло, значит, я верю в это. Или вы думаете, я бы не нашел других способов держать население в узде?

– Но почему? Ведь от него на земле зародилась жизнь?

– Вы думаете, оно желало этого?

– Не знаю.

– Солнце – это зловещий глаз! Это огненный паук, бегающий по небосводу, – закатив глаза, ноюще-монотонным голосом заговорил Патер. – Это чудовищное существо, бесконечно уродливое и безжалостное, покрытое протуберанцовыми нарывами и лавовой жижей. Вы ведь знаете, как оно выглядит вблизи? Как… разбухшее предынфарктное сердце пьяницы.

– Мы все вблизи выглядим не очень.

– Нет, вы не понимаете! Человечество не вырвется из сетей этого рабства, пока не сможет – ах, если бы это было возможно в хоть сколько-то близкой перспективе! – пока оно не создаст новых надежных источников тепла и освещения. Эта звезда так и будет жечь и ослеплять нас. Унижать нас своей огромностью!

Патер вдруг застыл и захлопал глазами, словно в голову ему пришла потрясающая мысль.

– Вы можете… Н-нет, это полный вздор!

– Что?

– Такого не сделает даже господь бог!

– Чего не сделает?

– Возможно ли как-то… э-э погасить солнце?

– Да, – кивнул Джек Саммер.

– И вам это по силам?

– Да.

– Господи!

Патер отпрянул и схватился за голову.

– А вы-таки хотите это сделать?