2

«Кефир, морковь… мытая морковь, мытая, картофель грязный… что еще?.. творог пятипроцентный… хлеб, перец, орехи… грецкие… Потом – масло, огурцы… Господи, да разве можно это всё упомнить?»

Тут бы самое время позвонить супруге, чтобы уточнить список, но старшему следователю по особо важным делам Следственного департамента МВД Комарову, по правде говоря, легче было купить чего-нибудь лишнего, чем в очередной раз услышать, что такой бестолочи, как он, нельзя поручить даже элементарное задание – и как его еще на работе держат! Причиной для подобного раздражения послужила внезапная командировка Комарова, отменившая их совместную поездку к родственникам в Рузу. Жена, крупная блеклая женщина с медным оттенком седеющих волос и усиками над верхней губой, всем своим обликом олицетворявшая усталость от повседневных забот и бытовых волнений (к тому же она, как бы в упрек ему, постоянно болела), отправилась в Рузу одна, затаив нешуточную обиду, а он ночным рейсом вылетел в Воронеж, где в аэропорту его ждала служебная машина, чтобы отвезти в Донецк.

Накануне Генеральный штаб принял решение штурмом брать Приозерск – небольшой, живописно разбросанный по холмам городок, откуда украинцы методично обстреливали «градами» территорию, подконтрольную федералам. Брали его по классической схеме, без изысков. С дальнего военного аэродрома стартовал истребитель-бомбардировщик Су-34М с двенадцатью ракетами Х-29 на пилонах. Когда, уже приблизившись к линии боевого соприкосновения, он снизился до одного километра, РЛС противника засекла его и с «Куба» по цели Су-34М стартовала зенитная ракета. Самолет включил систему радиоэлектронной борьбы и одновременно отстрелил тепловые ловушки, однако было поздно. Осталось приготовиться к маневру уклонения от ракетной атаки, отчего у экипажа засосало под ложечкой. Дело было бы дрянь, если бы наперерез траектории украинской ракеты не пошла российская «земля – воздух», выпущенная зенитным комплексом «Панцирь-С1» в километре от ЛБС. Взрыв был такой силы, что самолет ощутимо тряхнуло. На мгновение командир потерял управление, но уже через пару секунд летчики выровняли машину и восстановили боевой курс. «Спасибо… мухобойцам», – прошелестел в наушниках севший голос командира. Спустя еще несколько мгновений радар с фазированными антенными решетками выдал целеуказание к применению управляемых авиационных боеприпасов, после чего с подкрыльевых пилонов попарно стартовали ракеты, которые, заметно снижаясь, уходили в сторону Приозерска, до которого оставалось около четырех километров.

Самолет совершил вираж и лег на обратный курс, уступив место подразделениям 151‐го полка, получившим приказ зачистить застройку на юге города, откуда до сих пор не ушли украинские части.

Прежде чем зайти, над территорией предстоящего штурма пустили разведывательные мавики – дроны с 56‐кратным зумом на камерах. В густом дыму мало что можно было разобрать, но по тепловизору все же кое-где выявились либо очаги пожаров, либо живые люди.

Мелкими группами, поддерживая связь через старших офицеров, бойцы двинулись вглубь того, что совсем недавно считалось городом. Продвигались осторожно, медленно, молча, стараясь не потерять контакт друг с другом. В тяжелой амуниции солдаты истекали пóтом от жара пылающих руин. Вокруг стояла угрожающая тишина, нарушаемая лишь стрёкотом дронов сопровождения в вышине, короткими фразами в динамиках радиопередатчиков да треском охваченных пламенем бревен.

Каждый двор, каждый сарай, каждый подвал и закуток обследовался с внутренней готовностью в любую секунду получить оттуда пулю или пулеметную очередь. Хотя бы зеленка не таила в себе опасности, поскольку сады и парковые зоны были посечены снарядами до полной прозрачности, но при этом всё вокруг засыпано лепестками и колокольчиками, что естественным образом сдерживало наступающие группы.

Заскочив с двух сторон в руины жилого дома, чуть не подстрелили каких-то стариков, забившихся в полузасыпанный подвал.

– Да ё ж ты мое! – досадно сплюнул старший, опустив автомат. – Кто такие?

Абсолютно бесстрастно, как если бы сидел на завалинке, а не в щебне собственного дома, старик хрипло бросил:

– Люди.

– Сидите тихо, люди. – Старший огляделся. – Как бы чего не вышло.

– А чего бы не вышло, хуже не будет.

Старик отвернулся.

Где-то слева от развалин грохнул взрыв. За ним последовал захлебывающийся крик. Бойцы кинулись в ту сторону. Оказалось, молодой парень с позывным «Енот», неделю назад прибывший в часть, наступил-таки на противопехотную мину. Его оттащили в кустарник, чтобы перевязать неестественно болтавшуюся от колена ногу. Штанина стремительно набухала черной влагой. И тут из прикрытого сползшим транспарантом «Украïна в нас едина, бережи ïï, дитино!» окна горящей школы, в которую угодила ракета Су-34М, ударил пулемет. Один боец остался на закреплении с «Енотом», который потерял сознание, остальные рассредоточились с таким прицелом, чтобы обойти пулеметную точку с флангов. В рации прозвучало: «У нас двухсотый. Пускайте птиц, пока камикадзе не прилетели». Но в ту же минуту верх здания школы с пробитой крышей, точно по команде, окутался серым дымом.

– Это он, сука, шашку поджег, – распластавшись за детской песочницей, пояснил старший и сплюнул себе на рукав. – Теперь его сверху не выбить.

Плотно затрещало уже по всем окрестностям.

Пулемет бил, казалось, без передышки – так, что голов не поднять. Вызвали FPV-дроны – без толку, ничего не разобрать.

– И чего это он так расстарался? – удивился лежащий рядом со старшим бородатый ополченец. – Самоубивец, что ли? Драпать надо, пока не накрыли.

– То-то и оно, – согласился старший и вжался в землю, поскольку пули, пробив деревянный бортик, прямо перед его носом взметнули фонтанчики желтого песка.

Неожиданно сзади из-за полуобвалившегося угла амбара выступил незнакомый боец без шлема с копной стянутых на затылке в конский хвост волос цвета песка из детской песочницы; он как-то очень спокойно взвалил на плечо трофейный «Джавелин», прижался боком к стене, захватил цель на экране командно-пускового блока и нажал спуск. Вылетев из пусковой трубы, ракета расправила крылья, включился маршевый двигатель, и в режиме прямой атаки, с шлейфом засоплового пламени она врезалась в пулеметную точку, похоронив расчет.

Когда зашли в наполовину снесенную школу и по уцелевшей лестнице поднялись на второй этаж, то в коридоре обнаружили парня лет девятнадцати, одетого в камуфляж, но без шевронов. Он стоял на коленях, прижав к затылку ладони, и сотрясался в беззвучных рыданиях. Увидев осторожно приближавшихся к нему бойцов и направленные на него автоматы, парень ломающимся голосом торопливо залепетал:

– No, no, please don’t. Please don’t. I’m a programmer. I didn’t do anything. I’m a programmer. I was just working. I have no weapon. I’m a civilian.

– Че, турист? Турист, манда? – весело крикнул крепкий малый с позывным «Якорь» в распахнутом бушлате, из-под которого выглядывала засаленная тельняшка. – Охотиться приехал на нас? Сафари захотел? Глянь, «Кум», у него ручонки, как у целочки. У, гнида!

Дулом автомата он двинул англичанина в подбородок. Тот с тихим воем завалился на бок, но сразу вернулся на колени, растопыренными пальцами защищая лицо от нового удара.

– Оставь, – устало махнул рукой «Кум» и повернулся к пожилому бойцу, чтобы обсудить то, что они увидели внутри школы – ряды телефонных аппаратов и компьютеров на всех этажах здания.

– А это что? – спросил «Кум», указав на ведра, заполненные черными коробками.

– Так это они жесткие диски кислотой залили, когда уходили. Торопились.

– Ну-ка быстро слейте! И вон туда, в угол сложите.

– Please don’t kill me. I’m a little man Programmer, – причитал англичанин. – Take my papers. I was forced to. I had no choice. I was forced to come here by these Mi-6 guys.

При упоминании МИ-6 «Кум» резко обернулся:

– Че?

В ту же секунду одиночным выстрелом Якорь всадил в англичанина пулю.

– Ты что наделал? – заорал «Кум». – Его ж допросить надо было!

– Чего допрашивать-то? – осклабился «Якорь», выставив металлическую челюсть. – Допросишь, а потом на «Азов» сменяют. Наемников не берем. Аль не знаешь?

– Мудак, – покачал головой «Кум» и обратился к пожилому бойцу: – Выставь охрану, Сергеич. И скажи нашим, что мы тут кое-что обнаружили.

Через сутки, когда город был взят и бойцы зачищали всё, что теоретически могло выстрелить, а саперы занимались обезвреживанием мин и боеприпасов, к зданию школы подкатила «буханка» с Комаровым и приданным ему донецким полицейским. Комарову выдали видавший виды шлем, усеянный подозрительными пятнами бурого цвета, и слишком короткий бронежилет, отчего сутулый, с выпирающим из-под броника животом, глубоко небоевой наружности московский следователь выглядел забавно, но никто не позволил себе даже внутренне улыбнуться по этому поводу.

– Вот, Валерий Орестович, те самые диски. – «Кум» указал на пластмассовые коробки, сложенные вдоль стены. – Мы их водичкой промыли, чтоб кислотой не доело.

Комаров покивал головой, задумчиво оглядывая руины. Подцепил ногтем пришпиленный к стене грязный бумажный лист с графиком работы (с 9 до 18) и расписанием дежурств по уборке помещений.

– Да, – сказал он, – действительно, колл-центр. И очень большой.

Где-то громыхнуло. Следователь невольно пригнулся.

– Не обращайте внимания, – успокоил «Кум». – Это саперы. – И продолжил: – Понимаете, чего я взгоношился-то – обороняли они эту школу уж очень упорно. До последнего патрона. Так, будто приказ у них был. К тому же англичанина мы нашли при хозяйстве.

– Англичанина? Это хорошо. Где он?

– Да, понимаете, вышло так… нелепо. Срезало его. Шальной пулей… Тут ведь не уследишь, откуда прилетит.

– Жаль. Поговорить бы с ним.

– Вот. – «Кум» протянул целлофановый мешок с бумагами. – Мы тут собрали, что уцелело. А это вот его документ, англичанина.

Комаров принял удостоверение и прочитал:

– Брайан Смит.

– Даже не шифровался.

– Что?

– Я говорю, даже не шифровался. На передке с документом не часто попадаются. А иностранцам оно тем более невыгодно. У нас ведь живьем-то их не берут.

– Вот как? Хм. Понятно.

«Кум» осознал, что сболтнул лишнего, и, чтобы отвлечь внимание от скользкой темы, предложил:

– Может, перекусить желаете, Валерий Орестович? У нас курятинка.

– Вот что, капитан, – пропустив мимо ушей предложение «Кума», сказал Комаров. – Вы же капитан?

– Капитан.

– Соберите всё, что здесь есть, до последнего карандаша, и погрузите на транспорт. Через десять часов это должно быть в Донецке. А диски сложите в «уазик». Я возьму их с собой.

– Хорошо.

– Что?

– Слушаюсь, – смущенно поправился «Кум». – Так точно.

– Да бросьте, капитан, – махнул рукой следователь. – Субординация полезна тогда, когда она препятствует проявлению личных качеств. А нам с вами этого не надо. Идемте, посмотрим, что там наверху.

На лестнице Комаров остановился, словно о чем-то вспомнил.

– Вы, – обратился он к сопровождавшему его полицейскому, – помогите им. Будете отвечать за груз. В Донецке увидимся.

Легкий порыв ветра донес приторный, выворачивающий нутро теплый запах разлагающихся трупов, коими обильно усеяна была земля маленького Приозерска.

Жене он все-таки позвонил, так как вконец запутался с покупками. Голос у нее был слабый, больной: она лежала дома – на сей раз с мигренью – и головы не могла оторвать от подушки. Нет, сил заново перечислять нужные продукты у нее не было. «Купи, что посчитаешь нужным», – с мягким укором посоветовала она и повесила трубку.

Комаров испытал мучительный приступ вины перед страдающей супругой – оттого, что не запомнил проклятый список. Надо было записать… Он снова набрал ее номер: «Деточка, я просто запутался…», но она в скорбном молчании дала отбой.

Беспомощным взглядом он обвел полки с продуктами. И в эту минуту телефон зазвонил вновь. «Милая, понимаешь, я просто…», – заговорил он с жаром, но голос в трубке его оборвал:

– Валерий Орестович, вы меня слышите?

Комаров с досадой выдохнул, сделал паузу и ответил:

– Да, слышу, Сережа.

– Мы расшифровали, что смогли. Там кое-что сохранилось. Кислоты у них, видимо, было мало, поэтому они ее разбавляли водой – где побольше, где поменьше. В основном, конечно, разъело в хлам, но что-то, где-то, какие-то обрывки… Короче, что мог, я собрал, систематизировал для вас…

– Спасибо. Дождись меня. Я скоро буду.

Комаров запихнул телефон в карман и удрученно покачал головой. Он чувствовал себя законченным негодяем.