Берлин, Принц-Альбрехтштрассе, 8, РСХА, IV управление, гестапо, 15 марта

Начальник отдела C1, занимавшегося обработкой информации, полицайрат Пауль Мацке, изнывая от изжоги, допивал второй стакан воды с содой, когда секретарь принес ему обзор событий по секторам: картотека, справочная служба, наблюдение за иностранцами, визовый отдел и прочее. Мацке нацепил на нос очки и, вздыхая и чертыхаясь, погрузился в чтение. Спустя полчаса он вызвал к себе начальника визового отдела Швайдера.

– По поводу Майера. Почему так долго? – сурово спросил Мацке.

– В соответствии с распоряжением номер восемьдесят семь дробь шесть полагается десять суток на ответ: необходимо согласовать с инстанциями, запротоколировать, но из-за бомбежек подзатянулось, – с невозмутимым видом одетого в латы регламентов и инструкций чиновника отрапортовал Швайдер. – Майер оформлялся у нас в центральном аппарате, а бумаги запустил через Фронау, округ Райниккендорф, где он проживает. Пока запросили, пока они отреагировали, пока согласовали, провели по цепочке…

– С ума можно сойти! Идите.

Помявшись в нерешительности, Мацке направился в кабинет Шольца. Все в гестапо знали, что Шольц ходит в любимчиках Мюллера, и относились к нему с осторожностью. Просьбы Шольца, как правило, исполнялись досконально, особенно те, которые передавались на ухо. Мацке помнил о желании Шольца знать обо всем, что происходит в ведомстве Шелленберга.

– Привет, Кристиан, – как можно беспечнее бросил Мацке, входя в кабинет Шольца, и замер перед шкафом, заполненным куклами в национальных нарядах. – О, у тебя пополнение! Эти откуда?

– Это польские. Прислали коллеги из Кракова. Я там был до войны. Ты же знаешь, я собираю кукол только из тех стран, в которых побывал. Симпатичные, правда?

– Да. Сестра моей жены живет в Венгрии. Если хочешь, попрошу ее прислать оттуда какую-нибудь веселенькую парочку.

– Я не был в Венгрии, – отрезал Шольц и сел за стол. – Что привело тебя ко мне?

– Да вот, – Мацке сунул ему тонкую папку, – завалялась тут одна чепуховина. Я бы не обратил внимание, но ты говорил, что тебя интересует любая информация из конюшни полуфранцуза. Вот и решил закинуть ее тебе. – Мацке ткнул пальцем в нужную строчку. – Тут, видишь? Норберт Майер, оберштурмбаннфюрер. Он из шестого управления. Как говорят, близок к Шелленбергу. Формально он числится в группе VIА – общие заграничные и разведывательные дела, но это так, для виду, а работает он напрямую с полуфранцузом. Вот… Где-то с двадцать второго февраля начал оформление выездных документов: райзепаспорт, партийная характеристика, ну и все такое…

– Черт тебя побери, Пауль! – воскликнул Шольц. – Двадцать второго февраля! А ты только сейчас притащил мне это!

– Бюрократия, Кристиан, ты же сам знаешь. Зарылись в согласованиях, инструкциях, регламентах. Без официальной подачи уже и «здрасте» не скажешь. Я сам только сейчас получил. Невозможно работать, честное слово!

– Куда он оформляется?

– Швейцария. Цюрих.

– С какой целью?

– А черт его знает. Цель не обозначена.

– Надолго?

– На месяц… Сначала на месяц – с правом пролонгации.

– Ну, и где он сейчас?

– Да уже там… полагаю.

– Всё!! Иди, Пауль. Иди от греха подальше. Чепуховину он мне принес! А то я за себя не отвечаю.

Подумав, Шольц достал из стола формуляр и аккуратным почерком заполнил его, после чего вызвал к себе гауптштурмфюрера Штелльмахера из отдела Е (контрразведка), невзрачного блондина с соломенными усами.

– Возьмите, – протянул он заполненный формуляр Штелльмахеру. – Установите за этим человеком непрерывное наблюдение. Сейчас он в Цюрихе. Свяжетесь с нашей резидентурой. Оформите выездные документы. Докладывать будете лично мне, минуя все инстанции, день в день. Каждый шаг, слышите? Каждый. С кем, куда, когда? О своей миссии не распространяйтесь, даже своему непосредственному начальству. С Хуппенкотеном я договорюсь. Помните, это задание группенфюрера. Официальное распоряжение получите чуть позже. – Шольц выложил на стол карточку. – Вот его фото. Запомните. Оберштурмбаннфюрер Норберт Майер.

Три с половиной месяца спустя
1944 год (июнь)

Берлин, Лихтенберг, 13 июня

На небольшой площади перед кинотеатром «Макс Вальтер», вымощенной отполированным миллионами ног булыжником, тучный фельдфебель, преодолевая одышку и то и дело расправляя старомодные усы a la Бисмарк, муштровал подростков из Гитлерюгенда, привлеченных к службе в зенитных расчетах. Одетые в коричневые рубашки со свастикой на рукаве в касках, несмотря на теплый день, парни напряженно маршировали на глазах фельдфебеля и дурачились у него за спиной, изображая идиотов. Свисток в усах фельдфебеля, сопровождаемый одиноким барабаном, прерывался отрывистыми командами: «Стоять! Кругом! Марш! Балбесы!»

Гесслиц пересек площадь и вошел в кинотеатр, на фасаде которого висела красочная афиша «Венского вальса» с Мартой Харелль и Гансом Хольтом в главных ролях. Там он купил билет и прошел в фойе. Побродив среди редкой публики, Гесслиц постоял перед эстрадой, где маленький горбун, одетый как провинциальный денди, мягким тенором исполнял подзабытую «Так больше никогда не будет», после чего по тесному коридору направился к туалету и, не дойдя до него, шагнул в дверь, ведущую в служебное помещение. Темная, петляющая лестница вывела его на верхний этаж, где располагалась будка киномеханика, в которую можно было попасть из фойе, через служебный вход и из соседнего здания через внутренний двор. Именно здесь, в сопровождении тихого треска проектора, он встречался с вышедшим на него месяц назад сотрудником аналитической службы Верховного штаба сухопутных сил (ОКХ) Лео Дальвигом, переведенным в тыл после тяжелого ранения в Италии. Немолодой уже, седовласый Дальвиг имел звание майора, служил в Цессене, южнее столицы, что не мешало ему два-три раза в неделю бывать в Берлине по оперативной надобности, страдал чудовищным тремором кисти правой руки, при этом курил, как паровоз, и любил выпить, впрочем, в меру; в общении был мягок, прост и циничен. В 40-м его внезапно призвали в действующую армию – сначала в Северную Африку, а затем, в 43-м, в Италию, – к большому разочарованию советского руководства, которое рассчитывало на Льва Ильича Куртова, известного в рейхе под именем Лео Дальвига аж с 1933 года, именно в качестве кадрового сотрудника германского штаба. Сражающийся на западных рубежах театра военных действий офицер вермахта не мог принести советской разведке столько пользы, сколько «штабная крыса» в Берлине.

После разгрома группы Гесслица Центр трижды пытался внедрить в столицу рейха свежих агентов, но гестапо работало безупречно. Людей брали при устройстве на работу, при переходе границы, при проверке документов, при попытке выйти на контакт с кем-то из «спящих». Но вдруг случилось то, на что никто не рассчитывал, – Дальвиг угодил под массированную бомбардировку в Монте-Кассино, был комиссован и переведен в Берлин. Тотчас к нему направились трое сотрудников НКГБ, но двое из них, в том числе и радист, практически сразу погибли в перестрелке на проваленной явке. Спаслась и сумела кое-как социализироваться только одна девушка, русская, по документам Мод Ребрих. Она устроилась на работу в кинотеатр «Макс Вагнер» киномехаником – мужчин для работы в Берлине оставалось все меньше, – а теперь ей пришлось выполнять также и несвойственные женщине обязанности связного.

Они вынуждены были найти парня, который за хороший куш согласился работать на рации, полагая, что помогает американцам. Ему пообещали гарантии безопасности на будущих руинах рейха. С коммунистами Москва контактировать запретила, ибо, если кто из них и оставался на свободе, то в основном под жестким контролем гестапо. В ситуации страшной нехватки агентуры решено было рискнуть и возобновить контакт с Гесслицем.

– Вот смотри, Вилли, – Дальвиг передал Гесслицу фотографию, – вот этот парень – видишь? в кителе, капитан – это Ганс Штайнкоттен, единственный сын Гуго Штайнкоттена, профессора из Института физики. Это здесь, в Далеме.

– Знаю, – буркнул Гесслиц.

– Отец работает непосредственно с Гейзенбергом уже несколько лет.

– Для Ганса, надо понимать, война уже кончилась?

– Да. Попал в плен, как видишь. Под Псковом. Воевал в составе восемнадцатой армии группы армий «Центр». Это важно, отец может знать. Много любопытного рассказал про своего papa.

– Но институт, кажется, эвакуировали?

– Так точно. Но Гуго Штайнкоттен пока тут, мы проверили. Живет там же, в Далеме. Сын сообщил и адрес его, и место работы, и даже номер автомобиля.

– Не спрашиваю, о чем пойдет речь.

– Ну, да, Центр заинтересован в какой угодно информации по урановой бомбе. Хорошо бы также узнать, куда перебрались люди Гейзенберга и где он сам? Если Штайнкоттена хорошенько тряхнуть, глядишь, из него что-нибудь да посыплется, м-м? Судьба парня теперь в его руках. Расстрелять, конечно, не расстреляют, но откуда ему знать? Можно и припугнуть: большевики – зверье, пришлют ему пальцы сына в конверте на годовщину «Пивного путча».

– М-да, это ход. Это ход, – согласился Гесслиц. – Это сработает.

В подсобке, где они сидели, появилась Мод. Ей было около тридцати, внешность – самая обыкновенная, неброская, но не лишенная миловидности – идеальная для разведчика. В руках она держала поднос с двумя чашками дымящегося кофе.

– Ого! – удивился Гесслиц. – Да вы тут в роскоши купаетесь.

– Лео где-то раздобыл банку «Нестле», – пояснила Мод, протягивая ему чашку. – Даже странно, что в таком дыму ты уловил запах кофе. Гасите ваши папиросы, ребята. Фильм кончится через двадцать минут. Так что скорее пейте и катитесь отсюда.

Чашка Лео была размером больше и полна лишь наполовину. Он нагнулся к столу и подтянул ее к губам левой рукой, подверженной тремору не настолько, как правая.

– Главное, вместе с кофе не отхватить кусок фарфора, – мрачно пошутил он.

За пять минут до финальных титров Гесслиц спустился в зал, чтобы вместе со зрителями выйти из кинотеатра.

На площади был объявлен перерыв. Фельдфебель отдувался в скверике на скамейке, обмахиваясь фуражкой. Его подопечные поснимали каски и сбились в кучу, о чем-то оживленно шушукаясь и смеясь. Один из призывников, белобрысый парнишка лет пятнадцати, развязно крикнул проходившему мимо Гесслицу:

– Эй, дядя, закурить не найдется?

– Сопли вытри, – бросил Гесслиц, не останавливаясь. – Закурить ему.