Потсдам,
17 мая

К невзрачному двухэтажному особняку на Хеббельштрассе Шелленберг приехал на скромном сером «Опель Кадетт», популярном среди чиновников средней руки и зажиточных лавочников. Свой роскошный «Хорьх-853А» с чёрными крыльями, кожаным верхом и дверцами цвета слоновой кости он оставил в гараже, чтобы не привлекать лишнего внимания. Приказав водителю ждать на противоположной стороне улицы, шеф германской разведки лёгкой походкой влетел внутрь здания. По линии коридора выстроилась прислуга.

– Гертруда, Отто, Матиас, – махнул рукой Шелленберг. – Наверху уже собрались?

– Так точно, господин Кёрбель. Ждут вас.

– У меня ещё две с половиной минуты, – сказал Шелленберг, передавая шляпу гувернантке.

Он задержался перед зеркалом, внимательно оглядел себя с ног до головы. На нём был светло-серый твидовый костюм в еле заметную бледную полоску и бордовый галстук под кипенно-белым воротником сорочки. Мягкие светлые волосы были идеально уложены и спрыснуты туалетной водой. Аккуратность Шелленберга всегда граничила с дендизмом, особенно когда не возникало надобности надевать форму.

Этот конспиративный особняк СД был защищён от прослушки, в первую очередь со стороны гестапо. В просторном кабинете с дубовыми консолями, массивным камином и обширной библиотекой из золочёных томов никогда не открывавшихся энциклопедий Шелленберга встречали трое: переподчинённый СД доктор фон Краббе из 3-го управления РСХА (наука), штурмбаннфюрер Майер и советник профессора Гейзенберга, доктор Шпаан, ответственный за контакты с кураторами из СС. Слева от входа за небольшим столом замер прямой, как жердь, оберштурмфюрер с маской нерассуждающего автомата на лице. Перед ним разместились телефон, ручка и стопка проштампованных листов бумаги, воспользоваться которыми он мог только по указанию начальника.

– Будете кофе, господа? – Появившийся минута в минуту Шелленберг пожал всем руки, сел в жёсткое бидермайерское кресло, закинул ногу на ногу и расплылся в широкой, располагающей к себе улыбке. – Или, может, кто-то предпочитает иные напитки? Говорят, будто Черчилль за день выпивает литровую бутылку виски. Как думаете, правда? Фриц, – обратился он к оберштурмфюреру, – распорядитесь насчет кофе.

Лёгкий тон не снял почтительной напряжённости, сковавшей собравшихся, и Шелленберг, кашлянув, нахмурился и решительно перешёл к делу:

– Итак, господа, хочу вам сообщить, что подготовленный вами доклад три дня назад был передан фюреру. Это хорошая работа. Но надо идти дальше. Во время моей последней встречи в Лейпциге с Вайцзеккером мы говорили об испытании уранового заряда, и меня заверили, что такое испытание возможно осуществить в самом ближайшем будущем. Вы же присутствовали при этом разговоре?

Шпаан, которому был адресован вопрос, встрепенулся и, казалось, сразу взмок от волнения. До этого момента он сидел нахохлившись, как пойманная птица, провалившись в собственный пиджак. Все знали, что за открытой улыбкой начальника 6-го управления РСХА скрыт жёсткий, расчётливый функционер, напрочь лишённый сентиментальности.

– Да, конечно, – затряс головой Шпаан. – Испытания могут пройти через три, максимум – пять месяцев.

Шелленберг нагнул голову и тихо произнёс:

– Через три.

– О, да, – охотно подтвердил Шпаан, – через три.

– Хорошо. Я так и доложу рейхсфюреру. А вы – профессору Гейзенбергу. – Шелленберг отвлёкся на кофе. – Кстати, мы направили вам несколько расшифровок из Лондона и Лос-Аламоса. Насколько интересна эта информация с точки зрения физиков?

– Ничего принципиально нового, господин Кёрбель. Судя по этим донесениям, они топчутся на месте. По нашим прикидкам, отставание на год-два.

– Позвольте, Шпаан, – вступил в разговор Краббе, – я добавлю. Они по-прежнему ориентированы на тяжёлую воду в качестве замедлителя нейтронов в цепной реакции. А в наших котлах уже используется чистый графит. Разумеется, они к этому скоро придут, но Боте понимал значение графитовых стержней ещё в сороковом. Пока они уверены, что мы работаем только с тяжёлой водой, которую производит норвежский «Норск-гидро».

– Мне это известно, – с ироничной выразительностью вставил Шелленберг.

– Простите, господин Кёрбель, – смутился Краббе и продолжил: – Вы, безусловно, правы, нам нельзя успокаиваться, потому что временной лаг постоянно сокращается. Но наши вбросы тормозят этот процесс. И каждый мнимый успех отвлекает их, вынуждая разбираться. Вот сегодня, как вы, конечно, знаете, Лондон возится с провальным проектом котла, начинённого висящими в тяжёлой воде прессованными урановыми кубиками. Мы дали понять СИС, что он представляет для нас стратегический интерес, и теперь они пытаются завести эту машинку.

– Однако, – робко заметил Шпаан, – информация из Лос-Аламоса всё-таки показывает, что по некоторым позициям американцы наступают нам на пятки, а где-то и опережают. Например, по изотопу урана…

– Я думаю, некоторые лаборатории следует перенести на новое место, – неожиданно сказал Шелленберг. В этом была его обычная манера вести разговор: резко менять тему по каким-то одному ему понятным причинам и наблюдать за реакцией собеседника, делая выводы насчёт его личности.

Повисла вопрошающая тишина.

– Налёты участились. Я думаю, ключевые лаборатории лучше разместить поближе к лагерям с пленными. Союзники вряд ли станут бомбить лагеря, которые таким образом превратятся в естественную защиту наших учёных.

– Отличная идея, – воскликнул Майер. – Сегодня же этим займусь.

– Простите, я перебил вас. – Шелленберг протянул руку к Шпаану. – Продолжайте.

Шпаан, которого никто не перебивал, вытянул шею и, закусив удила, принялся говорить о запуске управляемой реакции деления ядер урана, о добыче из природного урана-235 и о том, в какой мере немецкие физики сумели подвести свои открытия к практическому конструированию атомной супербомбы. Особое внимание он уделил технологии наработки оружейного плутония.

Шелленберг внимательно слушал его. Он дал ему договорить до точки и только тогда спросил:

– Как вы думаете, Шпаан, доктор Эбель знает, что мать его жены – чистокровная еврейка?

В наступившей тишине отчётливо было слышно, как в соседней комнате щёлкает секундная стрелка напольных часов. Округлив глаза, Шпаан отрицательно мотнул головой.

– В таком случае, – сказал Шелленберг и сделал знак оберштурмфюреру, который тотчас вскочил и доставил ему тонкую серую папку с символом СС на обложке, – не сочтите за труд и передайте ему. Тут часть досье, в которой освещается эта пикантная подробность. Это не копия. Господин Эбель волен распорядиться ею по своему усмотрению.

– Слушаюсь, господин Кёрбель, – промямлил Шпаан севшим голосом.

– Скажите, он причастен к работам по созданию уранового котла L–IV, на котором число рождающихся нейтронов превысило число поглощённых?

– Так точно, год назад…

– Он ведь взорвался?

– Так точно… Но впоследствии успех господина Гейзенберга был зафиксирован и развит в других лабораториях. В Дортмунде, например…

– Что ж, – улыбнулся Шелленберг, шлёпнув себя по колену, – полагаю, многоуважаемые Краббе и Шпаан могут быть свободны. Помните, господа, главное сегодня – это создание готовых урановых боезапасов, а не чистая наука, как бы нам этого ни хотелось, и основным назначением котла пока, увы, является не извлечение энергии, а добыча плутония в объёмах, необходимых для производства нового оружия. Надо спешить, друзья мои, надо спешить. Внизу вас ждут стенографисты, они помогут вам составить докладную записку. А мы со штурмбаннфюрером ещё немного пошепчемся.

Оставшись наедине с Майером, Шелленберг достал из внутреннего кармана золотой портсигар, вынул из него сигарету и закурил.

– Вы не курите, Норберт, – сказал он, – я знаю. А я вот, сами видите.

– Не курю, – согласился Майер. – Но от коньяка бы не отказался.

Шелленберг махнул рукой штурмфюреру, чтобы тот принёс коньяк.

– Предпочитаете наш?

– Нет. Лучше французский.

Не успев скинуть с губ ироничную усмешку, Шелленберг спросил:

– Так что там с «Норск-гидро»?

Майер принял бокал, отпил и доложил:

– Размещены крупные заказы на производство тяжёлой воды, где-то по одному в три недели. Нам удалось организовать утечку через канал в Стокгольме, и англичане проявили интерес. Во всяком случае, запросили подробности, как в феврале, накануне диверсии. Сейчас идёт ремонт разрушенных цехов. Много суеты, много грохота, чтобы норвежские крысы могли разглядеть всё в деталях и передать своим английским хозяевам.

– Считаете, клюнут?

– Пока верят в тяжёлую воду, клюнут обязательно. К тому же мы усилили ПВО 88-миллиметровыми зенитками и «эрликонами». А это не шутки. По логике, если мы укрепляем оборону – значит объект имеет для нас большую ценность. А что производит объект? Тяжёлую воду. А зачем она? Я бы на их месте клюнул.

– Если англичане совершат новый налёт на норвежский завод, обещаю вам повышение и отпуск в Альпах. (Майер недоверчиво ухмыльнулся.) Сейчас важно выиграть время. Пусть считают, что без тяжёлой воды нам бомбу не вытянуть.

– Они там и так перегрызлись в Лос-Аламосе. Высокая концентрация научных светил на одном пятачке до добра не доведёт. Каждый тянет одеяло на себя, спорят, ругаются. Однако дело хоть со скрипом, но всё-таки продвигается.

– Я знаю. – Шелленберг подумал и повторил: – Знаю… Но так не всегда будет, понимаете? – В его руке появился брелок для ключей в виде весёлого солнца, которое лёгким движением заменялось грустным месяцем. Некоторое время он механически вертел его в руке, потом задумчиво произнёс: – А бомба-то будет. – Он опять помолчал и вздохнул: – Бомба будет непременно… Вам не страшно, Норберт?

– Страшно, господин штандартенфюрер, – Майер поскрёб ногтем шрам на подбородке, – но я не очень представляю себе, как это выглядит. Бомба, взрыв…

– Обещаю вам, вы увидите всё своими глазами. Через три месяца… – Шелленберг глубоко затянулся, выпустил дым через ноздри и тщательно загасил в пепельнице недокуренную сигарету. – Почему, чёрт возьми, Эбель пошёл в гестапо?

– А куда ему было идти?

– Есть же курирующие инстанции. Но идти в районное отделение тайной полиции! Старый идиот!

– Он растерялся. Такая семейная тайна, и вдруг появляется тип, который грозит всё сдать гестапо, если не будет вербовки. Вот он и побежал туда каяться.

– А почему вы так уверены, что это непременно англичанин?

– Он бредит по-английски.

– Значит, они применили к нему методы устрашения, – поморщился Шелленберг. – М-да, Мюллер предсказуем. Всегда спешит, чтобы рапортовать первым. А того не уяснил, что разведка и контрразведка – это кабинетная работа.

Майер развёл руками. Шелленберг некоторое время думал, потом сказал:

– Вот что, Норберт, немедленно поезжайте на Принц-Альбрехт-штрассе и посмотрите, в каком он состоянии, что говорит и говорит ли вообще. И если в этом ещё есть смысл, заберите его к нам. Разрешение с факсимильной подписью рейхсфюрера возьмёте у Фрица. Если возникнут вопросы, звоните.

Майер поднялся, но Шелленберг удержал его:

– Вы должны понимать, Норберт: нам срочно необходим новый, но уже действующий канал связи с Лондоном, которому безоговорочно верят англичане, а ещё лучше, если и американцы. Вот под этим ракурсом и рассматривайте все ваши действия.