Улей пошатнулся и упал. Пчелы, потревоженные в самый разгар медосбора, тучей вылетели наружу. Охотники в ужасе отшатнулись – лесная пчела была лютой. Но случилось нечто странное. Разъяренный рой, вместо того чтобы наброситься на Михаила, стоящего на коленях, черным облаком облепил самого Пякшу и его спутников.

Лес наполнился криками боли и топотом бегущих ног. Пякша, бросив бубен, первым бросился в реку, спасаясь от жалящих насекомых.

Михаил поднялся, подошел к упавшему улью и, тихо шепча молитву, бережно поднял колоду. Пчелы ползали по его рукам, по лицу, но ни одна не ужалила его. Кутла, стоявший поодаль, смотрел на это, широко открыв глаза.

– Они знают тебя, – прошептал он. – И Шкай (Бог) знает тебя.

С того дня Пякша притаился, но слух о том, как пчелы защитили старца, разлетелся по всем окрестным селениям. К келье Михаила стали приходить люди – поначалу просто посмотреть на «пчелиного хозяина», а потом и за помощью. Так рядом с огородом и пасекой начал возвышаться небольшой, но все-таки храм Божий, во имя святителя и чудобвотрца Николая.

Михаил трудился с удвоенной силой, понимая: каждый день мира куплен Божьей милостью, и надо спешить, пока время благоволит.

Созидание храма и первые семена веры

К концу августа лес вокруг реки Цны налился багрянцем и золотом. Воздух стал прозрачным, как ключевая вода, и звонким от стука топоров. Церковь Святителя Николая росла ввысь медленно, но верно. Михаил, верный своему казачьему упорству, не пропускал ни одного дня: он тщательно прилаживал каждое бревно, прокладывая пазы свежим, пахучим мхом.

– Это не магия, Кутла. Это лад. Бог любит порядок. Видишь, как бревна держатся друг за друга? Так и люди должны.Кутла стал его тенью. Охотник, чьи руки привыкли к луку и ножу, теперь осваивал плотницкое ремесло. Он удивлялся тому, как из грубого дерева рождается стройная стена. Для него это было сродни магии, но Михаил объяснял:

Однажды, когда солнце уже клонилось к закату, Кутла пришел не один. За ним, робко ступая по примятой траве, шла женщина в длинной холщовой рубахе, расшитой красными узорами, и двое детей – мальчик, которого Михаил когда-то выходил, и маленькая девочка с любопытными глазами-бусинками.

– Мир дому вашему, – тихо сказал он, приветливо склонив голову.Михаил отложил тесло и вытер лоб краем рукава.

– Это Вирява, жена моя. Она видела, как сын ожил. Она видела, как пчелы не тронули тебя. Она хочет слушать про твоего Бога.Кутла выступил вперед, голос его звучал торжественно:

Михаил пригласил их к костру, где в котелке томилась похлебка из лесных грибов и репы с его огорода. Пасека гудела неподалеку, наполняя поляну запахом воска и тепла. Дети поначалу жались к матери, поглядывая на икону Николы Угодника, закрепленную на стене кельи, но спокойный взгляд Михаила и сладкий кусок сотового меда быстро растопили лед.

Весь вечер Михаил рассказывал им о сотворении мира, о первом человеке и о великой Любви, которая не требует жертв, кроме чистого сердца. Он говорил медленно, подбирая мордовские слова, которые теперь ложились на душу Вирявы, как зерна в пашню.

– Твои боги в лесу злые, Вирява, – говорил Михаил. – Они просят крови, они пугают громом. А мой Бог сам пролил кровь за нас. Он как Отец – может наказать, но всегда ждет назад с любовью.

Виряваслушала, затаив дыхание. Женское сердце, привыкшее к суровым законам племени, почуяло в этих словах надежду, которой не давали заклинания Пякши.

– Я хочу, чтобы мои дети росли под взглядом твоего Бога, – сказала она наконец, указывая на строящийся храм. – Когда этот дом будет готов, мы придем сюда навсегда.

Это было рождение первой общины. Вслед за семьей Кутлы стали приходить и другие. Сначала – из любопытства, потом – за исцелением или советом. Михаил никого не прогонял. Он делился всем: медом с пасеки, овощами с огорода, рыбой, пойманной вместе с Кутлой. Но главным его даром было Слово Божье к этим темным людям.

Рядом с кельей Михаила стали появляться другие постройки. Двое молодых мордовских парней, не пожелавших больше служить Пякше, срубили себе небольшую хижину поодаль. Они помогали Михаилу на огороде и на постройке церкви. Жизнь отшельника постепенно превращалась в жизнь игумена, хотя Михаил всё еще считал себя лишь простым грешником, ищущим спасения.

Хозяйство крепло. Пасека теперь насчитывала десять колод. Михаил научился сам вытапливать воск и делать первые свечи. Когда он возжег сосновую смолу на угольке и впервые зажег такую свечу перед иконой в сумерках, Кутла и его семья замерли в благоговении.

– Это свет Христов, – прошептал Михаил. – Он светит во тьме, и тьма не может его объять.

К осени храм был подведен под крышу. Михаил сам вырезал из дуба небольшой крест и укрепил его на главке. Когда первый луч солнца отразился на этом кресте, вся лесная округа словно преобразилась.

Пякша наблюдал за этим издалека, с другого берега Цны. Он видел, как к «русскому человеку» тянутся его соплеменники. Он видел, что страх уходит из их сердец, замещаясь чем-то тихим и радостным. Шаман понимал: время его власти тает, как весенний снег. Но он не собирался сдаваться без боя. В его голове уже созревал план, как очернить Михаила перед воеводами в Шацке и настроить старейшин на разорение обители.

Но Михаил, вознося ночные молитвы в недостроенном алтаре, чувствовал лишь одно: Дух Святой уже здесь, в этих дебрях. И какая бы буря ни поднялась, сие место место уже стало твердыней, которую не сокрушить земным силам.

Успенская жатва и рождение Матфея

Август 15… года выдался на редкость тихим и медовым. Леса стояли неподвижно, напитанные зноем, а над Цной по утрам стелились такие густые туманы, что казалось, само небо спустилось на землю, чтобы укрыть строящуюся обитель. Начался Успенский пост – время короткое, но строгое, пахнущее первыми яблоками и свежим воском.

Михаил в эти дни почти не разговаривал. Он чувствовал: время его мирской жизни истекает. В душе наступила та особенная тишина, какая бывает перед большим громом или великим ливнем. Он усилил и без того строгий пост, довольствуясь лишь горстью сушеных ягод на закате, и всё чаще уходил в недостроенный храм, где среди свежеструганных сосновых бревен пахло вечностью.

В середине поста, как раз под праздник Преображения Господня, лес снова расступился. Из чащи вышел старец Пафнутий. Он шел медленнее, чем весной, опираясь на два посоха, но глаза его светились неизменной радостью. За плечами у него была тяжёлая сума – в ней он нёс монашеское облачение и всё необходимое для таинства.

– Дождался ты меня, чадо, – прохрипел старец, опускаясь на траву у кельи. —Слава Богу! А я уж боялся, что ноги не донесут. Вижу, храм-то поднял… Славное дело. Николушка святитель теперь здесь хозяин.

Три дня Михаил и старец Пафнутий провели в затворе. Михаил исповедовался за всю свою жизнь – от первых детских шалостей до последнего помысла гордыни. Старец слушал, закрыв глаза, и иногда по его щекам катились слезы.

– Крепкий ты человек, Михайло, – говорил он. – Много в тебе силы было, да вся на себя тратилась. Теперь Господь эту силу в другое русло повернет. Будешь не мечом людей разить, а молитвой мир связывать.

Постриг совершился ночью, под праздник Успения Пресвятой Богородицы. В маленькой келье, освещенной лишь парой восковых свечей с новой пасеки, было тесно и торжественно. Кутла, по просьбе Михаила, стоял снаружи, охраняя покой, не понимая до конца, что происходит, но чувствуя великую тайну.

– Что пришел еси, брате, припадая ко святому жертвеннику и ко святей дружине сей?– раздался в ночном лесу голос Пафнутия.

– Желая жития постническаго, честный отче, – отвечал он, и голос его не дрожал.Михаил лежал на земляном полу, распростершись крестообразно.

– Брат наш Матфей постригает власы главы своея…Когда старец взял ножницы и состриг первые пряди черных с проседью волос, в лесу на мгновение всё затихло.

Имя Матфей, означающее «Божий человек» или «Дар Божий», легло на его душу как печать. Когда старец облачил его в хитон (подрясник), параман и рясу, Михаил почувствовал, что он теперь действительно другой. Старый казак Михайло умер под этим вековым дубом, а родился инок Матфей.

Наутро старец Пафнутий причастил новопостриженного монаха. После службы они вышли из кельи. Кутла, увидев друга в черном одеянии, с глубоким, ясным взглядом, невольно отступил на шаг.

– Матфей теперь, Кутла, – тихо сказал старец Пафнутий, улыбаясь. – Отныне он ваш молитвенник.

Через день Пафнутий ушел обратно, оставив Матфею кое-что из церковной утвари и свои намоленные четки. И с этого дня жизнь в на месте сем обрела новый ритм.

Отец Матфей стал собирать Кутлу, Вирявуи их детей на совместные беседы. Он усаживал их на бревна у входа в храм и, открывая Священное Писание, начинал читать, переводя на мордовский язык.

– Смотрите, – говорил он, указывая на буквы. – Это не просто знаки. Это застывший голос Бога. Через эти буквы Он говорит с нами, даже когда мы молчим.

– Кутла, ты великий охотник. Ты знаешь закон леса: не убивай лишнего, бери только то, что нужно для жизни. А Бог дает закон сердца: не делай другому того, что себе не хочешь. Если в сердце живет злоба – никакая дичь впрок не пойдет.Он учил их первой грамоте, выводя палочкой на песке имена апостолов. Но больше всего он говорил о заповедях и о любви.

– Ты, Матфей, сам как сеятель, – сказала она однажды. – Мы были как эта лесная земля, заросшая терновником. А ты пришел и стал его выкорчевывать. Тяжело это, больно, но зато теперь в нас что-то доброе растет.Виряваслушала, как он объясняет притчу о сеятеле, и смотрела на их огород, где к осени налились тяжелые головы репы и пожелтели тыквы.

Наступила осень – время сбора первого урожая. Мордва из соседних деревень приходила посмотреть на чудо: на огороде «чужака» овощи выросли крупнее и слаще, чем в их лесных лощинах. Матфей делился всем. Каждую репу, каждую связку гороха он отдавал с благословением.

– Берите, люди добрые. Это земля Божия дала. Нам на пользу, Ему во славу.

В сентябре, в день Рождества Богородицы, Кутла первым из своего рода попросил крещения. За ним последовала Виряваи дети. Матфей приготовил купель в водах Цны. Он крестил их медленно, с великим благоговением, давая новые имена. Кутла стал Киприаном, Вирява— Варварой, а деток нарекли именами Иоанн и Мария.

Когда они вышли из воды, облаченные в белоснежные рубахи, всё лесное поселение словно осветилось. Это были первые христиане в мордовских дебрях, первые живые камни будущего монастыря.

– Он околдовал землю! – кричал Пякша, бросая в костер змеиную кожу. – Он крадет наш урожай себе в огород! Если мы не сожжем его дом до зимы, духи леса нашлют на нас мор и голод!Но пока они радовались сбору урожая и духовному рождению, шаман Пякша в своем селении совершал страшный обряд. Он видел, что «чернец Матфей» забирает его людей не силой, а хлебом и словом.

Пякша подговаривал молодежь, чьи сердца были еще горячи и полны суеверий. Он знал: скоро пойдут осенние дожди, пути размокнут, и обитель Матфея окажется отрезанной от крепости Шацк. Это будет время для мести.

Матфей же, убирая последние ульи в омшаник, сушил и вялил на зиму овощи, чувствуя приближение бури. Но теперь он уже не был просто отшельником. Он был пастырем малого стада, и ответственность за этих людей давала ему такую силу, какой он не знал даже в самые жаркие казачьи битвы.

Огненное искушение и роса благодати

Октябрь в мордовских лесах выдался сухим и ветреным. Лес стоял багряный, настороженный, словно предчувствуя беду. Матфей, окончив дневные труды на пасеке, затворил омшаник – теплое бревенчатое строение, куда он вместе с Киприаном (бывшим Кутлой) бережно перенес все десять колод с пчелами на зимовье.

– Спите, божьи труженицы, – тихо шептал инок, крестя запертую дверь. – Даст Бог, весной снова загудите во славу Божью.

– Видите этот огонь? – шаман указывал на костер. – Так должен сгореть пришелец и всё его колдовство. Он запер лесных духов в свои деревянные ящики, и они плачут там, отдавая ему сладкий сок. Если не сожжем – духи проклянут ваш род!Он не знал, что в ту самую минуту в глубоком овраге за рекой Пякша поил хмельным медом пятерых молодых парней, чьи взоры были мутны от ненависти и суеверий.

Глубокой ночью, когда луна скрылась за тяжелыми тучами, тени скользнули к обители. Матфей спал чутко, по-казачьи, да и не лежа, как обычно, а полусидя. Он старался не ложиться, чтобы таким образом не давать телу полного покоя, а всегда быть готовым на молитву. Его разбудил не крик, а странный, зловещий треск и запах гари, который не спутать ни с чем.

Выбежав из кельи, он замер: омшаник пылал. Сухое дерево, пропитанное воском и прополисом, занялось мгновенно. Язычники стояли поодаль, подбрасывая в огонь бересту, и в свете пламени их лица казались масками демонов.

– Господи, помилуй! – воскликнул Матфей, бросаясь к огню, но жар был такой силы, что подойти было невозможно.

Внутри слышался жуткий, предсмертный гул сотни пчел. В этом гуле Матфею почудился стон самой природы. За несколько минут всё, что он с таким трудом созидал вместе с Кутлой, превратилось в груду углей. Пасека, дававшая воск для свечей и утешение в виде сладкого меда, погибла.

Окрыленные успехом, поджигатели с диким криком бросились к деревянному храму Николая Чудотворца. Они несли факелы, готовые вонзить их в пазы сухих сосновых бревен.

– Жги капище чужого Бога! – вопил Пякша из темноты.

– Святителю отче Николае, защити дом Божий! Не ради меня, но ради малых сих, к свету идущих!Один из молодых парней, самый ярый, подбежал к стене алтаря и замахнулся факелом. Матфей упал на колени прямо в дорожную пыль, раскинув руки крестом.

Случилось невообразимое. Парень ткнул факелом в сухой мох между бревнами, но пламя, коснувшись стены, вдруг… померкло. Словно невидимая ледяная рука сжала огонь. Он пробовал снова и снова, искры летели на дерево, но оно оставалось холодным, как речной камень.

Другие поджигатели бросились с разных сторон. Они обкладывали углы храма сухой соломой, раздували пламя, но огонь гас, едва приблизившись к Церкви. Воздух вокруг храма стал плотным и тихим, и в этой тишине было слышно лишь мерное чтение молитвы Матфея.

Страх, древний и безотчетный, сковал молодых язычников. Они бросали факелы и отступали. Пякша, видя, что его колдовство бессильно, завыл и скрылся в чаще, бросив своих соплеменников.

Прошло три дня. Выпал первый, робкий снег, прикрыв пепелище омшаника чистой белой ризой. Матфей сидел на обугленном бревне, молясь о погибших пчелах и о заблудших душах.

Скрип снега заставил его поднять голову. Из леса вышли те самые пятеро парней. Они шли медленно, без оружия, с непокрытыми головами. Впереди шел тот, кто первым занес огонь над алтарем. Они подошли и все, как один, пали ниц перед иноком.

– Мы видели чудо, старец, – прошептал вожак, не смея поднять глаз. – Твой Бог сильнее огня. Твой Бог живой, а наши идолы – прах. Мы сожгли твоих пчел, мы виноваты перед тобой и перед небом. Убей нас или прогони, но мы не можем больше служить Пякше.