Глава 2

Валера подошёл к кровати.

Двигался он так, как всегда – текуче, бескостно, словно гравитация для него была рекомендацией, а не законом. Манипуляторы сложились вдоль тела, компактно, по-деловому.

Он склонился надо мной. Тёмные очки были так близко, что я видел в них собственное отражение: жалкое, неподвижное, с выражением бессильной ярости, которое на парализованном лице выглядело скорее как гримаса человека, съевшего что-то несвежее.

Манипуляторы скользнули мне под спину и под колени – аккуратно, почти бережно, как берут хрупкий груз. Валера поднял меня с кровати одним движением. Я весил для него не больше подушки.

– Пора прокатиться, – сказал он. Голос – сухой, ровный, как скрип мела по доске.

Мы направились было к двери. Вернее – он направился, а я болтался в его захвате, бесполезный и злой, как выловленная из аквариума рыбка. Мимо меня проплыл потолок, люстра, дверной проём…

И тут что-то тяжёлое обрушилось на Валеру сзади.

Не «что-то» – кто-то. Девяноста килограммов живого веса, пропитанного перегаром и отчаянием. Капитан Филин, которого я, признаться, уже мысленно списал со счетов, оказался из той породы людей, которых нужно убивать дважды. А лучше – трижды, для верности.

Удар пришёлся ушкуйнику между лопаток. Затем, Филин вцепился Валере в шею обеими руками, обхватил ногами за пояс и повис на нём, как медведь на дереве. Щупальца взметнулись, пытаясь сбросить незваного наездника, но капитан держался мёртвой хваткой. Откуда в пьяном полицейском столько цепкости – загадка, которую я не успел разгадать, потому что в этот момент Валера разжал манипуляторы, державшие меня.

Я полетел вниз.

Пол встретил меня жёстко и равнодушно. Плечо, бедро, щека – всё приложилось одновременно. Я лежал на паркете, и видел мир под тем углом, под которым его обычно наблюдают тараканы: ножки кровати, ножки тумбочки, ботинки Валеры, на которых Филин раскачивался, как на качелях.

И… инъектор.

Он лежал у ножки тумбочки буквально в метре от моей руки. Которая, я напомню, не работала. Ни пальцы, ни запястье, ни локоть. Но шея – шея отзывалась. Слабо, с протестующей болью, но отзывалась.

Я машинально потянулся к инъектору подбородком.

Тем временем за моей спиной разворачивалось представление, которое в цирке продавали бы по двойной цене. Филин, повиснув на ушкуйнике, пытался его задушить. Валера крутился на месте, как собака, ловящая собственный хвост, – щупальца заняты попыткой содрать со спины паразита, руки заняты щупальцами, а паразит, сопя и матерясь, только сжимал хватку.

– Сдохни! – хрипел Филин. – Сдохни, тварь!

Щупальце наконец дотянулось до воротника Филина и рвануло. Капитан оторвался от шеи, пролетел через полкомнаты и врезался в комод. Зеркало, уже расколотое его же пулей, окончательно рассыпалось. Филин, однако, не затих – вскочил, схватил стул.

– Убью, сука!.. – Стул описал дугу.

Щупальце его перехватило. Раздался хруст ножек.

– …ах ты!.. – Лампа с тумбочки.

Второй манипулятор отбил. Лампа улетела в стену, рассыпав тусклые искры. Валера провёл пальцем по линзе очков, стирая пыль, – жест, полный ленивого превосходства. Потом двинулся к Филину.

Капитан понял, что проиграл. Не умом – кишками. Развернулся и побежал.

Рванул к двери, как заяц из-под куста. Два манипулятора метнулись вслед серебристыми языками, облизнув косяк, но Филин уже вывалился в коридор. Валера – за ним. На несколько секунд спальня опустела.

Несколько секунд. Это всё, что у меня было.

Я пополз.

Слово «пополз» – великодушное преувеличение. Я толкал себя подбородком, единственной частью тела, которая подчинялась. Паркет царапал щёку. Каждый сантиметр давался, как километр. Инъектор был моим Эверестом, моим Граалем и моим билетом на поезд, который уходил через минуту.

Из коридора доносился грохот. Треск. Филин продолжал швырять в Валеру всё, что встречалось на пути, – судя по звукам, путь пролегал через гостевую комнату, потому что рухнуло что-то массивное. Затем – топот обратно, хриплое дыхание, мат. Филин тупо нарезал круги по второму этажу, уворачиваясь от манипуляторов, и единственное, что удерживало его на этом свете – везение и патологическое нежелание умирать.

Я же, наконец, дополз до инъектора.

Губы коснулись холодного металла. Языком – неповоротливым и ватным – я толкнул его. Инъектор перекатился. Ещё раз. Мне нужно было поставить его вертикально – соплом вверх, чтобы хотя бы попытаться прижаться шеей. Простая задача. Если у тебя есть руки. Задача уровня «разобрать ядерный реактор зубами» – если у тебя есть только рот.

Я упёрся нижней губой в основание. Надавил. Цилиндр начал подниматься – медленно, неуверенно. Качнулся. Замер на донышке, покачиваясь, как маятник.

Из коридора снова раздался грохот. Что-то живое, тяжёлое, пропитанное перегаром, вкатилось обратно в спальню: это оказался загнанный Филин, на последнем издыхании.

За ним – Валера.

Манипулятор хлестнул капитана по ногам. Подсечка – чистая, элегантная. Филин рухнул, как подпиленное дерево.

И рухнул, разумеется, прямо на меня.

Центнер свалившийся мне на спину выбил воздух из лёгких. Наступила темнота. И в этой темноте я как раз таки упёрся шеей в металлический цилиндр, вставший за пару секунд до этого вертикально. Тело Филина вдавило меня в паркет.

Щелчок. Щелчок. Щелчок. Щелчок. Щелчок.

Пять доз. Все. Разом.

Внутри огонь. Не метафора – физическое, слепящее, раздирающее ощущение, хлынувшее по венам. Вспыхнул каждый нерв. Мышцы, которые минуту назад были ватными, свело судорогой – разом, хаотично, как будто кто-то врубил рубильник в заброшенном здании. Пальцы задёргались. Ноги. Сердце шарахнуло в рёбра так, что показалось – сейчас их пробьёт.

Валера-то об этом не подозревал. Он подошёл, одной рукой откатил бессознательного Филина в сторону. Наклонился надо мной. Манипуляторы потянулись к плечам – привычный жест: взять груз, отнести к машине.

Я поднял голову. Посмотрел ему прямо в тёмные очки.

И улыбнулся.

– Знаешь, друг Валера, – сказал я голосом, который слушался впервые за целую вечность, – в прошлый раз я тебя пожалел и отпустил. – Пауза. Тонизирующее колотило по венам, руки тряслись, но держали. – Сейчас такого не произойдет.

Хотя на лице ушкуйника не дрогнул ни один мускул. Но в глазах за стеклами очков я отчётливо видел удивление, переходящее в страх. Манипуляторы ушкуйника замерли в воздухе. На ту самую секунду, которая отделяет ситуацию «под контролем» от «всё пошло к чёрту».

В этот момент мой кулак влетел ему в челюсть…

…В то время, пока мы с Валерой выясняли, кто из нас более упрям, этажом ниже происходило следующее.

Леонид вёл бой в холле, и штурмовая винтовка моего начальника службы безопасности работала скорее как инструмент давления – очередь в потолок, очередь под ноги, перебежка. Ушкуйники рассредоточились, перемещаясь быстро – щупальца цеплялись за колонны, позволяя двигаться не только по горизонтали, но и по вертикали.

Он ранил одного в плечо точным выстрелом, как укол иглой. Ушкуйник осел за колонну, манипулятор безвольно свесился.

Второй оказался ближе, чем ожидал Леонид. Выскочил из-за опрокинутого стола, щупальце метнулось к стволу. Леонид отдёрнул винтовку, отступил, дал короткую очередь – промах. Ушкуйник не остановился. Перехватил манипулятором цевьё и рванул.

Леонид не отпустил. Притянул противника к себе, поднырнул под его руку, перехватил за пояс и бедро – и бросил. Ушкуйник ударился спиной о мрамор. Хруст. Леонид навёл оружие, чтобы добить.

Шипение. Тихое, злое. Голубой свет мелькнул на периферии зрения, и то, что секунду назад было стволом штурмовой винтовки, стало оплавленным обрубком. Срез ровный – плазменная кромка на стальном клинке не рвёт, не ломает, а проходит сквозь металл, как раскалённый нож сквозь воск.

Леонид посмотрел на обрубок. Потом – медленно, с тем спокойствием, которое бывает у людей, заглянувших за грань достаточное количество раз, повернул голову.

В трёх шагах от него стояла Таша. Плазменная сабля Ипполита в правой руке – стальной клинок с голубой кромкой чертил медленные полукружья. Два манипулятора покачивались за спиной, разведённые в стороны, как крылья хищной птицы. Чёрный комбинезон, голубые глаза, лицо без тени прежней женственности.

– Хороший бросок, – сказала она. – «Вертушка». Такой проходят на втором курсе школы спецназа ВВ.

Леонид бросил бесполезную винтовку. Она лязгнула о мрамор.

– Двенадцатый выпуск, – ответил он.

– Двадцать восьмой, – кивнула Таша.

– Мир тесен.

– К сожалению, – согласился Леонид и подобрал с пола каминную кочергу, которую Асклепия бросила ранее. – Жаль, что мир тесный, а стороны – разные.

Кочерга из облегченного сплава нимидийской стали против плазменной сабли и двух манипуляторов. Даже для безвыходных ситуаций – звучало как анекдот. Но Леонид – с раненым плечом, с лёгким экзоскелетом под одеждой, который компенсировал потерю сил и давал скорость, не собирался смеяться.

Таша атаковала. Сабля пошла низко – подрез под правое колено. Леонид отпрыгнул, экзоскелет усилил движение. Голубая кромка прошла в сантиметре от ткани брюк. Манипулятор хлестнул следом. Леонид ушёл перекатом, вскочил, выставил кочергу.

– Можно вопрос? – спросил он, парируя удар сабли – сталь кочерги скрежетнула по стальному клинку, плазменная кромка прожгла полосу, но кочерга выдержала.

– Валяй, – Таша ударила манипулятором в бок. Леонид принял на локоть, экзоскелет хрустнул.

– На выпускном, – Леонид контратаковал, кочерга полетела ей в рёбра, – у вас тоже полковник Зуев речь толкал? Про долг и отечество?

Таша отбила, отступила на шаг.

– Зуев? Толстый, с усами, храпел на построениях?

– Он самый.

– Толкал. Сорок минут. Мы чуть не уснули стоя.

Леонид улыбнулся и ударил кочергой вперёд, целя в голову. Таша увернулась.

Они разошлись на два шага. Тяжело дышали оба.

– Не самое лучшее применение своего ремесла? – сказала Таша, вращая саблю восьмёркой, разогревая запястье и кивая на бэйдж с именем на груди Леонида.

– Я не жалуюсь на свой выбор, – ответил Леонид.

– Я тоже.

И они сошлись снова.

Бой стал танцем. Страшным, смертельным – двух тел, обученных одними и теми же мастерами в одних и тех же казармах, только в разные годы. Леонид двигался экономно, каждый блок – на сантиметр, не больше. Таша – текуче, непредсказуемо: сабля в руке, два манипулятора, и каждый из трёх – независимое оружие.

Сабля рассекла воздух перед лицом Леонида – он откинул голову, пропуская голубую полосу в миллиметрах от носа. Манипулятор в бок – Леонид блокировал локтем. Кочерга в лицо – Таша парировала саблей, но Леонид уже был рядом, локоть в солнечное сплетение, колено в бедро.

Таша согнулась, но щупальце сработало раньше тела: хлестнуло по щиколотке, Леонид потерял равновесие, упал на колено. Голубой клинок свистнул над головой – перекат, вскочил, кочерга вперёд, как копьё.

Удар пришёлся в живот. Таша охнула. И вдруг засмеялась – коротко, хрипло, как смеются люди, нашедшие равного.

– Для корпоративного безопасника, – сказала она, парируя его выпад, – ты слишком хорош. Жалко расходовать такие кадры на проверку пропусков.

– Ты удивишься, – ответил Леонид, и его кочерга описала короткую злую дугу – не в корпус, а в колено опорной ноги, «подпорка» из арсенала внутренних войск, – но проверка пропусков тоже требует навыков.

Таша отскочила. Во время этого обмена ударами она увидела краем глаза, как Ипполит – прижимая Асклепию к себе здоровой рукой – пробирается вдоль стены к чёрному проёму кухонного коридора. Андроид двигался тихо, но ливрея – белая, разорванная – в темноте холла была как маяк.

– Догнать, – бросила Таша, не отрывая взгляда от Леонида. – Обоих.

Двое ушкуйников – тех, с которыми не успел разделаться Леонид – метнулись по холлу. Ипполит услышал топот, подтолкнул Асклепию вперёд здоровой рукой.

– Беги. Быстро. Не оглядывайся.

– А ты…

– Это приказ.

Асклепия побежала. Её маленькая фигурка мелькнула в проёме и исчезла в темноте кухонного коридора. Ипполит развернулся к преследователям. Со сломанной рукой, без оружия, в разорванной ливрее, он занял проход – широко расставив ноги, уперев здоровую руку в косяк.

– Господа, – произнёс он с хладнокровием, которое давалось ему легче, чем большинству живых существ, – прошу заметить: коридор узкий для троих.

Первый ушкуйник налетел и получил кулаком в горло. Второй перехватил Ипполита манипулятором за сломанную руку и рванул. Андроид не вскрикнул – просто качнулся, но свободной рукой схватил противника за щупальце и, используя его же инерцию, впечатал лицом в стену. Штукатурка осыпалась. Ушкуйник обмяк на секунду, но его напарник уже обхватил дворецкого своими манипуляторами и выдернул из прохода, швырнув на пол.

Ипполит попытался встать. Его сбили снова. Встал. Сбили. Каждый раз, когда его тело касалось мрамора, дворецкий поднимался – упрямо, методично, как автомат, в который заложена единственная программа: не сдаваться.

Его снесли окончательно на четвёртой попытке. Прижали к полу двумя манипуляторами, вывернув уцелевшую руку за спину. Второй ушкуйник бросился в коридор за Асклепией. И вернулся через полминуты, волоча за собой маленького андроида, найденный в кладовке за мешками муки…

Тем временем Леонид и Таша продолжали.

Он наступал – короткими, злыми выпадами, которые заставляли её отступать. Кочерга против плазмы – безнадёжно, абсурдно, но Леонид компенсировал разницу тридцатилетним боевым инстинктом. Не парировал – уклонялся, пропуская голубую полосу мимо, и бил в зазоры между замахами. Она рубит – он бьёт. Она колет – он смещается. Манипулятор хлещет сверху – он ныряет, и кочерга летит ей в рёбра.

Удар. Таша охнула, манипулятор непроизвольно дёрнулся. Леонид перехватил кочергой саблю, вывернул – рукоять выскользнула из пальцев, клинок звякнул об пол, голубая кромка мигнула и погасла.

Толчок в грудь. Таша опрокинулась на спину. Манипуляторы забились по мрамору, но Леонид был быстрее – наступил ботинком на ближайший, наклонился, подхватил саблю, активировал.

Остриё – в десяти сантиметрах от горла.

– Сдавайся, – сказал он.

Таша смотрела на него снизу вверх. Без страха. С тем выражением, которое бывает у людей, уже знающих развязку.

– Давай, – тихо сказала она. – Что застыл?

Леонид не шевелился. Голубой клинок подрагивал. Один удар – и всё закончится.

Но, она была безоружна. Лежала на спине. Побеждена. Жизнь его научила не только убивать, но и другому. Например – не стрелять в пленных. Не добивать лежачих. Не переходить ту самую линию, за которой солдат становится мясником.

Поэтому-то Леонид и медлил.

За спиной раздались два выстрела. Сухих. Коротких. Из скрытых стволов, встроенных в манипуляторы – оружие последнего шанса, которое ушкуйники прячут в щупальцах.

Леонид дёрнулся вперёд. Сабля выпала из пальцев. Он упал на колени. Потом – лицом вниз, на холодный мрамор.

Стреляли от входа. Четверо ушкуйников, вернувшихся с зачистки флигеля и гостевого дома, стояли в проёме выбитой двери. Двое из них ещё держали манипуляторы наведёнными на упавшее тело.

Таша поднялась. Медленно, без суеты. Посмотрела на Леонида, лежавшего у её ног. На его спину, на тёмные пятна, расползающиеся по ткани пиджака.

– Двенадцатый выпуск, – тихо сказала она. – Ты забыл главный урок с первого курса. Враг – это враг. Всегда. Даже когда лежит. Особенно – когда лежит.

Леонид не ответил. Пальцы скребли по мрамору.

– Жалость, – Таша наклонилась к нему, – это роскошь. И ты не можешь её себе позволить.

Она выпрямилась. В тот же момент в холле появились ещё двое – те самые, которых она посылала за роботами. Они вели Ипполита, заломив ему уцелевшую руку за спину, и Асклепию, которая не кричала, не вырывалась – просто шла, вцепившись пальцами в полу ливреи дворецкого.

Кольцо замкнулось.

Таша окинула холл профессиональным взглядом. Леонид – на полу. Роботы – захвачены. Ушкуйники – на позициях, перекрывают выходы. Объект, то есть – я, наверху…

И тут раздался мой голос. Немного хриплый после паралича, подрагивающий от пяти доз тонизирующего, которые колотили по венам, как пять барабанщиков, каждый в своём ритме. Руки тряслись. Сердце выбивало что-то нечеловечески быстрое. Перед глазами всё слегка плыло, как в лихорадке.

– Привет, малыш, – сказал я. – Оглянись.

Она обернулась. Все обернулись.

Я стоял на верхней площадке лестницы. Рядом со мной висел Валера. Я держал его за горло одной рукой – рука дрожала, но держала крепко, – а вокруг его шеи была обмотана петля из его же собственного щупальца, оторванного от генератора. Генератор остался валяться позади в комнате – раскуроченный, с торчащими проводами. Второй манипулятор – бесполезный без питания – свисал с его спины, как дохлая змея. Тёмные очки слетели, обнажив обычные, человеческие, растерянные глаза.

– Мне нужны были три вещи, – сказал я, и тонизирующее дёрнуло сердце так, что я на секунду забыл, как дышать, но продолжил: – рабочие руки, немного везения и полное отсутствие здравого смысла. Как видишь, всё сошлось. Привет, от убитого тобой Мельникова.

Тишина. Таша, кажется, догадалась, что я добрался-таки до инъектора.

– Вот что будет дальше. Вы отпустите меня, Леонида и моих роботов. И уберётесь из моего дома.

Таша смотрела на меня. На Валеру, обмякшего в моей хватке. На щупальце-удавку. На мои трясущиеся от адреналина и ярости руки.

– В противном случае, – я чуть сильнее сжал петлю, и Валера хрипнул, – можешь, попрощаться со своим помощником. Ты меня знаешь, Таша! Или, как тебя, там?