Глава 2

Грохот выстрелов слился в единый оглушающий рёв, от которого заложило уши и затряслась грудная клетка. И сквозь этот рёв – крики. Десятки криков, сливающихся в один нечеловеческий вопль ужаса, боли и отчаяния.

Рядом со мной упал человек. Рабочий, что минуту назад сложил оружие, поверив нашим словам. Он рухнул лицом вниз, и на его спине расплывалось тёмное пятно. Он даже не успел закричать.

Я бросился на пол, повинуясь инстинкту, который уже спасал мне жизнь на Новгороде-4. Очередь прошла над моей головой так близко, что ещё сантиметр – и мои мозги украсили бы переборку.

Вокруг творился ад. Спецназовцы Ледогорова двигались сквозь толпу с пугающей эффективностью – как волки сквозь стадо овец, которые сами пришли на бойню. Они не целились – в этом не было необходимости. Они просто стреляли в массу безоружных людей, и каждый выстрел находил жертву. Штурмовые винтовки грохотали, вспыхивали плазменные штыки, приклады с хрустом опускались на головы и спины несчастных.

Дед Батя – я увидел его краем глаза – попытался бежать. Старик, который минуту назад сдал своё оружие со словами «устал я от неё», теперь ковылял к ближайшему выходу, отчаянно загребая ногами. Спецназовец нагнал его в три шага, и приклад винтовки обрушился на затылок старика. Дед упал и больше не двигался.

Зина что-то кричала – я не слышал слов сквозь грохот выстрелов, но видел, как она бросилась к раненому, который корчился на полу. Она успела сделать два шага, прежде чем боец в «Ратнике» сбил её с ног ударом бронированного локтя. Женщина отлетела к переборке и осталась лежать.

Парень – тот самый, из столовой – рванулся к куче сложенного оружия. Безумный, самоубийственный рывок через открытое пространство, под перекрёстным огнём. Он почти добежал и коснулся пальцами приклада ближайшей винтовки. А потом сразу три пули ударили ему в грудь одновременно, и его тело отбросило назад, на ту самую кучу оружия, до которой он так и не дотянулся.

Каторжане – те, что минуту назад сдавались с тихими ругательствами и демонстративным презрением – теперь умирали с тем же матом на губах. Некоторые пытались сопротивляться голыми руками, бросаясь на спецназовцев с яростью обречённых. Бронескафы штрумовиков превращали эти попытки в жалкое зрелище: кулаки разбивались о бронепластины, тела отлетали от ударов усиленных сервоприводами конечностей. Другие пытались бежать – к выходам, к укрытиям, куда угодно, лишь бы прочь от этой бойни. Некоторым это даже удавалось: я видел, как пара десятков человек нырнули в дверной проём и исчезли в глубине комплекса.

Волконский. Он конечно же не бежал и не пытался спасти свою жизнь. Ближайший спецназовец даже не успел понять, что происходит. Волконский оказался рядом с ним в два шага – плавно, быстро, с особой грацией. Его рука нырнула под визор полуоткрытого шлема, нащупала горло и сжала. Сдавленных хрип бойца потонул в грохоте выстрелов, но я его услышал – или, может быть, представил, что услышал.

Спецназовец упал, и Волконский подхватил его винтовку ещё до того, как тело коснулось пола.

Двое других бойцов развернулись к нему одновременно. Они были в «Ратниках», он – в рабочем комбинезоне. Они были вооружены, он – только что подобранной винтовкой. Они были моложе, сильнее и быстрее. У них было всё, у него – ничего, кроме десятилетий опыта и абсолютного безразличия к собственной смерти.

Волконский начал с ними танец.

Я видел много боёв в своей жизни – не так много, как хотелось бы думать, в основном на экране, но достаточно, чтобы отличить хорошего бойца от отличного. Волконский был чем-то за пределами этих категорий. Он снова двигался так, словно знал наперёд, куда полетит каждая пуля, куда опустится каждый удар. Приклад винтовки встретил бронированный кулак первого спецназовца, отведя удар в сторону, а штык-нож, который Волконский активировал одним движением большого пальца – нашёл щель в бронескафе под мышкой. Боец взвыл и отшатнулся, хватаясь за рану.

Второй атаковал сверху – классический удар прикладом, рассчитанный на то, чтобы проломить череп. Волконский нырнул, пропуская удар над головой, и его собственный приклад врезался в колено противника – туда, где сочленение бронескафа было наиболее уязвимым. Хруст металла и крик боли слились воедино.

Но Волконский был один, а их было двое. И даже раненые, даже на одной ноге, спецназовцы оставались опасными противниками. Первый, зажимая рану подмышкой, всё ещё держал винтовку. Второй, припав на повреждённую ногу, выхватил пистолет.

У этих двоих не было шансов. Но… Тут появился Ледогоров.

Полковник вскочил на ноги – когда именно, я не заметил – и теперь буквально вырос в нескольких метрах позади Волконского. Его правая рука вновь сжимала плазменную саблю – ту самую, которую Волконский выбил у него в поединке, но которую кто-то из бойцов, видимо, вернул своему командиру.

– Сзади! – я заорал так громко, как только мог, но мой голос потонул в грохоте выстрелов.

Или, может быть, Волконский его услышал, но не успел среагировать. Или не захотел – потому что повернуться назад означало подставить спину двум спецназовцам. А возможно, потому что он знал, что это конец, и просто принял его с достоинством, которое было ему свойственно.

Через секунду плазменная сабля прошла лезвием вдоль всей его спины.

Волконский вскрикнул и дёрнулся – всем телом, как человек, которого ударило током. Винтовка тут же выпала из его рук, а колени подогнулись. Он медленно, почти плавно, словно в замедленной съёмке, упал лицом вниз, раскинув руки.

Ледогоров победно возвышался над ним, всё ещё держа саблю. На его губах играла улыбка – та самая, которую я видел секунду назад, когда он отдавал приказ открыть огонь. Улыбка человека, который наконец-то получил то, чего жаждал.

Я не помню, как преодолел расстояние между нами. Не помню, как вскочил на ноги и бросился, как увернулся от штыка одного из штурмовиков, который прошел в сантиметре от моего плеча. Всё это было где-то на периферии сознания, за пределами того, что я мог контролировать. Я просто двигался – на чистом адреналине и чистой ярости, на желании сделать этому человеку максимально больно.

Полковник увидел меня в последний момент. Он попытался развернуться, поднять саблю для защиты – но я уже был слишком близко. Мой кулак врезался ему в лицо прежде, чем он успел завершить движение.

Удар получился надо сказать хороший. Нет, даже не хороший, а великолепный. Витаминные восстановительные комплексы и неделя тренировок на Новгороде-4, а ещё настоящая ненависть – всё это вложилось в один удар, который пришёлся точно в переносицу полковника Ледогорова.

Хруст ломающегося хряща был громким даже на фоне непрекращающейся стрельбы.

Сабля вылетела из его руки – я выбил её вторым ударом, даже не думая о том, что делаю. Ледогоров отшатнулся, хватаясь за лицо, и между его пальцами потекла ярко-красная кровь.

Я на радостях замахнулся было снова, готовый бить до тех пор, пока от этого лица не останется кровавое месиво, – и тут что-то тяжёлое ударило меня сзади.

Походу, приклад винтовки. Должно быть, один из тех спецназовцев, которых ранил Волконский. Или кто-то другой – в этом хаосе было уже невозможно разобрать, кто есть кто, меня успокоил. Боль вспыхнула в затылке – яркая, ослепительная, – а потом мир вокруг меня мгновенно потемнел и исчез…

Сознание возвращалось неохотно, словно не желая показывать мне то, что ждало по ту сторону темноты. Сначала появились звуки. Приглушённые голоса, лязг металла, чьё-то тяжёлое дыхание. Потом пришли запахи. Гарь, кровь, пот. Знакомая комбинация, от которой к горлу подкатывала тошнота. Или может это от того, что меня выключили?

И наконец подоспела боль. Тупая, пульсирующая боль в затылке, которая отзывалась в висках. Я медленно открыл глаза.

Ангар выглядел как место, где недавно побывала смерть – и задержалась надолго. Повсюду лежали тела: вповалку, друг на друге, в тех позах, в которых их застала гибель. Рабочие в своих оранжевых, а теперь еще и с тёмно-красными пятнами комбинезонах, каторжане с татуировками, те самые люди, которые несколько минут назад – сколько был в отключке, я не знал, – сложили оружие. Теперь все они были мертвы.

Я попытался пошевелиться и обнаружил, что мои руки крепко связаны за спиной. Пластиковые стяжки, судя по ощущениям – дешёвое стандартное средство фиксации, которое используют все силовые структуры Российской Империи. Ноги тоже связаны, хотя и не так туго.

Рядом со мной лежали другие пленники. Я насчитал примерно около дюжины человек – те немногие, кого спецназовцы по какой-то причине решили оставить в живых. Зина слава Богу была здесь, правда с багровым синяком на скуле и закрытыми глазами, но грудь её поднималась и опускалась – живая. О, и дед Батя тоже был жив. Старик был без сознания, с кровью, запёкшейся в седых волосах на затылке. И – какая ирония – Гнус. Тот самый Гнус, которого я дважды отправлял в нокаут, теперь лежал в той же куче пленников, что и я. Этот счастливчик тоже как и я без сознания – не от руки спецназовцев, а от моего кулака, провалялся в беспамятстве всё это время.

Но самое радостное – Волконский. Он лежал в метре от меня, на боку, и его глаза были открыты. Живой, но тяжело раненый – я видел тёмное пятно на его спине, там, куда вошла плазменная сабля, – но, главное, живой. Его дыхание было хриплым, неровным, с присвистом, который не предвещал ничего хорошего, но он дышал.

Наши глаза встретились, и я увидел в его взгляде что-то похожее на сожаление.

Вокруг нас двигались спецназовцы. Часть из них методично прочёсывала ангар, проверяя тела – не затаился ли кто-то живой среди мёртвых. Другие охраняли пленников, держа нас на прицеле винтовок. Третьи находились у выходов, контролируя подступы.

А посреди всего этого стоял Ледогоров.

Полковник выглядел… живописно. Это было единственное слово, которое приходило мне в голову. Его нос, который я сломал – был неестественно распухшим и сдвинутым набок. Кровь залила нижнюю часть лица, запеклась на подбородке, запачкала воротник его рубашки и кителя. Он не пытался вытереть её – то ли из принципа, то ли потому что ему было плевать.

Он стоял буквально в нескольких метрах от нас, разговаривая по рации с кем-то – судя по обрывкам фраз, которые долетали до меня, с теми своими людьми, которые ушли в глубь комплекса. Да, точно, штурмовиков в ангаре было сейчас вполовину меньше.

– …подтвердите позицию… сколько их?.. держите периметр…

Я прислушался, пытаясь понять, что происходит за пределами ангара. Голоса в рации звучали напряжённо – не паника, нет, спецназовцы ИСБ не паникуют, – но и не та уверенная деловитость, с которой они начинали операцию. Что-то явно шло не так.

Ледогоров выругался сквозь зубы и отключил переговорное устройство. Его взгляд скользнул по пленникам – равнодушно, как смотрят на скот перед забоем – и остановился на мне. На долю секунды в его глазах мелькнуло что-то похожее на признание: да, пацан, ты сломал мне нос, и да, я это запомню. Но он ничего не сказал – просто отвёл взгляд и направился к Волконскому.

Присел на корточки рядом с ним, так, чтобы смотреть в ему глаза. Так, чтобы раненый мог видеть каждую черту его лица – и распухший нос, и кровь, и улыбку, которая снова появилась на его губах.

– Ну, вот наш конфликт и подходит к своему завершению, командир, – произнёс он, и в его голосе было что-то, от чего у меня по спине пробежал холодок. – Ты вообще помнишь из-за чего он начался?

Волконский смотрел на него молча. Его дыхание стало ещё более хриплым, но глаза оставались ясными.

– А я помню, – продолжал Ледогоров, словно не ожидая ответа. – Я всё помню. Каждый момент.

– И что… – голос Волконского был слабым, с присвистом, но твёрдым. – Ты доволен?

– Доволен? – Ледогоров рассмеялся – коротко, резко, без тени веселья. – Пока нет. Но скоро буду.

Он выпрямился и обвёл взглядом ангар – вокруг тела, кровь, разрушения.

– Видишь все это? Это твоя работа, командир. Твоя ошибка. Все эти люди мертвы именно из-за тебя.

– Они мертвы потому, что приказал их убить, – Волконский сплюнул кровь. – Они сдались. А ты…

– Я просто выполнял приказ и… свой долг, – перебил его Ледогоров. – Ликвидация мятежников – это моя работа. То, чему меня учили. То, в чём ты меня когда-то упрекал.

– Это не ликвидация мятежников. – Голос Волконского окреп, в нём появилась сталь. – Это убийство безоружных людей. Тогда – детей. Сейчас – тех, кто поверил обещаниям и сдался.

Ледогоров склонил голову набок, разглядывая Волконского с выражением искреннего любопытства.

– Ты всё ещё веришь в это, да? – произнёс он. – Всё ещё цепляешься за свои благородные принципы. После всего, что случилось. После каторги, после этого… – он обвёл рукой ангар, – …безумия. Ты всё ещё думаешь, что был прав?

– Я знаю, что был прав.

– Двадцать три человека, – Ледогоров произнёс это тихо, на сдавленно. – Двадцать три десантника погибли в тот день. Из-за тебя. Из-за твоего… благородства. Это были наши товарищи и твои подчинённые.

Волконский закрыл глаза. На мгновение мне показалось, что он потерял сознание, но потом его губы шевельнулись:

– Я помню каждого. Каждое имя. Каждое лицо. И видел их во сне каждую ночь все эти годы.

– И что толку? – голос Ледогорова стал жёстче. – Они мёртвы. А те милые детишки, которых ты решил спасти – они выросли и, наверное, воюют сейчас против Империи. Или уже погибли в какой-нибудь другой мясорубке. Твоя жертва была бессмысленной.

– Нет.

Это слово прозвучало тихо, но твёрдо. Волконский открыл глаза и посмотрел на Ледогорова – прямо, без страха и уже без ненависти.

– Моя жертва означала, что я остался человеком. Что мои люди остались людьми. Мы не стали убийцами детей. И сохранили то, что делало нас… нами.

Ледогоров молчал. Его лицо – то, что было видно за кровью и опухолью – оставалось неподвижным, непроницаемым.

– А ты? – продолжал Волконский, и теперь в его голосе появилась усталая жалость. – Что ты сохранил, Игорь? Получил повышение. Сделал себе карьеру. И что? Ты счастлив? Спокойно ли ты спишь по ночам?

– Я сплю превосходно, – хмыкнул Ледогоров.

– Лжёшь. – Волконский чуть улыбнулся – одними губами, без тени веселья. – Ты врёшь мне, или себе. Но это сейчас неважно. Важно то, что ты стал… – Он скользнул взглядом по телам вокруг. – Тем, кем стал.

– Тем командиром, кто делает то, что необходимо для выполнения задания и сохранения жизней своих людей! – Ледогоров повысил голос, и я впервые увидел отчётливую трещину в его маске самоконтроля. – То, что должен был сделать ты! Если бы тогда ликвидировал этих… свидетелей – наши пацаны остались бы живы! Все двадцать три! Они бы вернулись домой, к своим семьям! Но нет – ты решил, что твои принципы важнее их жизней!

– Я решил, – голос Волконского оставался спокойным, – что есть черта, которую нельзя переступать. Даже ради выживания. Особенно ради выживания. Потому что если бы мы переступили её тогда, то мы перестали бы быть тем, кем являемся. Космодесант не убивает детей.

Тишина повисла между ними – тяжёлая, осязаемая. Даже спецназовцы, прочёсывавшие ангар, казалось, замерли на мгновение.

Я лежал, слушая этот разговор, и кусочки головоломки наконец-то складывались в цельную картину. Я видел перед собой двух людей, которые когда-то были на одной стороне – офицеров космодесанта, товарищей по оружию, может быть, даже друзей. И что-то произошло – один выбор в один момент – и их пути разошлись навсегда. Один пошёл на каторгу, сохранив то, что считал ценным. Другой пошёл вверх по карьерной лестнице, потеряв…

Я понял, они были в рейде, где-то во вражеском тылу. Их заметили. Дети. Волконский отказался их убивать и из-за этого у него возник спор с Ледогоровым. Затем, насколько я понимаю между ними произошла стычка, ну, а задание в итоге было провалено, возможно и погибли бойцы их отряда… Мда, тяжелая ноша…

– Ты знаешь, – Ледогоров присел снова, приблизив лицо к лицу Волконского. – Когда я узнал, что это ты командуешь мятежом на этом астероиде – я не мог поверить своей удаче. Десять лет я мечтал о реванше. Десять лет представлял, как встречу тебя снова. И вот – судьба сама положила тебя мне в руки.

– Это не судьба, – прохрипел Волконский. – Это твоя одержимость. Ты сделал всё, чтобы тебя назначили на эту операцию, верно?

Ледогоров не ответил, но его молчание было красноречивее любых слов.

– И ради этого… – Волконский обвёл взглядом тела вокруг, – …ты готов убить всех этих людей? Невинных людей, которые просто хотели лучшей жизни?

– Невинных? – Ледогоров расхохотался – громко, резко, и этот смех эхом разнёсся по ангару. – Где ты видишь невинных, командир? Я вижу перед собой бунтовщиков против действующей власти. Преступников. Нечисть, которая подняла оружие против Империи. – Он встал, расправил плечи. – И моя работа – ликвидировать эту нечисть. Всю, до последнего человека.

Я не выдержал.

– Судя по вашим переговорам, господин полковник, – мой голос прозвучал хрипло, но достаточно громко, – «нечисть» не очень-то хочет быть ликвидированной.

Ледогоров резко развернулся ко мне. Его глаза впились в моё лицо.

– А, наш юный глава корпорации, – произнёс он с преувеличенной любезностью. – Как самочувствие? Голова не болит?

– Болит, – признал я. – Но, судя по вашему носу, не сильнее вашего.

Это было глупо и безрассудно. Но я не мог удержаться – что-то в этом человеке вызывало у меня непреодолимое желание сделать ему больно. Хотя бы словами, раз руки связаны.

Ледогоров машинально дотронулся до своего сломанного носа и поморщился.

– Неплохо сказано, – сказал он негромко. – Так о чем это вы?

– Я слышал ваши переговоры с вашими ребятами парнями, которые, как я понял, пошли на зачистку комплекса. Судя по всему, они там… как бы это сказать… немного встряли?

Словно в подтверждение моих слов, идентификационный браслет на запястье Ледогорова замигал вызовом:

– Командир, это Денисенко. Ситуация критическая.

Ледогоров поднёс переговорное устройство к губам:

– Докладывайте.

– Мятежников слишком много, господин полковник. Они атакуют сразу с нескольких направлений одновременно. Мы еле их сдерживаем. Похоже… – голос в рации прервался треском помех, потом вернулся: – …они видели через камеры, что происходило в ангаре. И знают, что мы… в общем, что мы расстреляли тех, кто…

Ледогоров молчал, и в этом молчании я увидел то, чего не ожидал: тень сомнения. Крохотную, едва заметную, но она там была.

– И теперь они точно не собираются сдаваться, – продолжал голос в рации. – Совсем. Более того, бунтовщики дерутся как бешеные. Говорят, что лучше умрут в бою, чем позволят нам… – снова помехи, – …у нас потери, господин полковник. Четверо «двухсотых», семеро раненых. Боеприпасы на исходе. Жду ваших распоряжений.

Я посмотрел на Ледогорова, чья до этого холодная уверенность начинала сменяться озабоченностью.

– Что, полковник? – произнёс я негромко. – Не так легко «ликвидировать нечисть», когда она даёт сдачи?

Он не ответил. Просто стоял некоторое время, глядя в пустоту

Я продолжал, потому что уже не мог остановиться:

– Вы убили безоружных. И теперь те, кто ещё жив, знают, что им пощады не будет. Что сдаваться бессмысленно и единственный шанс – это драться до конца. – Я усмехнулся, хотя это стоило мне боли в затылке. – Поздравляю, полковник. Своей «гениальной» тактикой вы превратили испуганную толпу в армию смертников.

– Заткнись ты уже, – прошипел Ледогоров.

– Напоминаю, их на астероиде несколько сотен, – не унимался я. – И теперь все они идут сюда поквитаться за своих погибших товарищей. Как и вы прибыли сюда, обуреваемые примерно такими же целями.

– Я же сказал – заткнись!

Ледогоров шагнул ко мне, и на мгновение мне показалось, что он сейчас ударит. Но браслет на его руке снова затрещал:

– Командир! Они прорвали левый фланг! Нам, либо нужно подкреплении, либо…

Ледогоров чертыхнулся – громко, грязно, с использованием таких выражений, которые я не ожидал услышать от офицера ИСБ.

– Всем подразделениям, – произнёс он в рацию. – Отступайте в ангар. Повторяю: отступайте назад в ангар. Живо!

Он отключил рацию и повернулся к своим людям в ангаре:

– Готовьтесь к обороне!