Глава 3

Космодром столицы Вендена-4 встретил нас жарой, запахом топлива и тем особенным ощущением организованного бедлама, которое бывает только при военных погрузках: все знают, что делать, никто не знает, куда это класть, и каждый уверен, что именно его ящик – самый важный.

Семьдесят штрафников на раскалённом бетоне – зрелище, от которого офицер получил бы инфаркт, а режиссёр комедий – материал на целый сезон. Кто-то волок коробку с боеприпасами на плече, кто-то нёс два вещмешка – свой и чужой, потому что товарищ рядом берёг перебинтованную руку. Мат стоял густой и многоярусный, как облако над промышленным районом, и сквозь него прорывались команды, которые никто не слушал, и ответы, которые лучше было не слышать.

Папа сидел на контейнере у края лётного поля и наблюдал. Ходить в полную силу ему рана не давала,(как он сам говорил) но наблюдал он с таким выражением лица, что штрафники, проходя мимо, инстинктивно ускорялись. Папа мог командовать сидя. Папа мог командовать лёжа. Подозреваю, Папа мог командовать из гроба – и мёртвые бы строились.

На краю поля ветер нёс запах горелой травы – тянуло от равнины, где два дня назад шли бои. Война ушла, а следы остались: обгоревший ангар, воронка от орбитального удара, заваренная наспех ограда. Как пятна от вина на скатерти после вечеринки, на которую тебя не приглашали.

А перед нами стоял корабль.

Под названием «Фемида».

Транспортник. Старый. Такой старый, что при виде него хотелось спросить: это корабль или памятник кораблю? Облезшая краска, вмятины на корпусе, которые могли быть следами астероидов, а могли быть следами долгой жизни, прожитой без особой аккуратности. Если бы корабли умели стареть как люди, «Фемида» была бы той пожилой тёткой с рынка, которая помнит лучшие времена, но уже давно не заморачивается – и одеждой, и причёской, и мнением окружающих.

Аппарель была опущена. Грузовой трюм – огромный, гулкий, с рёбрами шпангоутов, промасленным настилом и запахом, который я определил как «здесь перевозили что-то живое и не до конца отмыли».

– Коровы, – авторитетно заявил Толик, принюхиваясь. – Или свиньи. Хотя на Вендене, возможно, и то, и другое одновременно. Сельское хозяйство – наука неточная.

– Может, просто плохо мыли.

– Санёк, «плохо мыли» – это когда запах уходит за неделю. А тут – основательный аромат. Въелся в переборки. Фундаментальный. Можно диссертацию защитить: «Влияние крупного рогатого скота на микроклимат грузовых транспортников».

Мы поднимались по трапу, и металл под ногами гудел – не бодро, а как-то устало, с надрывом, как гудят вещи, которые честно отслужили свой срок и удивлены, что от них требуют ещё.

Тут Кроха ступил на аппарель.

Аппарель просела. Не сломалась – но скрипнула так, что двое штрафников за ним остановились и переглянулись. Кроха невозмутимо шагал – пулемёт на спине, вещмешок в одной руке, в другой – ящик, который двое обычных людей несли бы вдвоём. Аппарель жаловалась на каждом шагу – протяжно, жалобно, как старая лестница в доме, где поселился слон. Конечно, выдержала, но приняла Кроху, как принимает неизбежное: со стоном, но без катастрофы.

Из люка наверху высунулось лицо – обветренное, сухое, с выражением человека, чей корабль только что чуть не треснул пополам.

– Этого за одного считаеть? – спросило лицо у кого-то за спиной. – Или за троих?

Лицо принадлежало капитану «Фемиды». Фамилия – Зима. Она же прозвище, она же, видимо, жизненная философия: холоден, сух, неприветлив. Невысокий, жилистый, в грузовом комбинезоне с нашивкой транспортной компании, возраст – за пятьдесят, загар – профессиональный, тот, что получают не на пляже, а под излучением чужих солнц через не до конца загерметизированные рубки. Зима смотрел на нас так, как хозяин квартиры смотрит на съёмщиков, которые ещё не вселились, а уже разбили люстру.

– Осторожнее! – стонал он, когда штрафник из второго отделения с грохотом опустил ящик на палубу трюма. – Это мой корабль! Мне его возвращать! Мне за каждую царапину перед компанией отчитываться!

Штрафник посмотрел на него – «а ты кто?» – но ящик поднял и поставил аккуратнее. Зима повернулся к Кнутову, который поднимался по сходням следом:

– Полковник, мне говорили – пленные и охрана. А это… – он обвёл рукой трюм, который заполнялся штрафниками, как стакан мутной водой, – это не охрана. Это стихийное бедствие.

– Капитан, – ответил Кнутов, не замедляя шага. – Ваш корабль зафрахтован для выполнения задачи. Мои люди – часть это задачи. Вопросы – после выполнения.

Тон, от которого разумные люди перестают задавать вопросы. Зима замолчал. Но губы сжал так, что стало ясно: не согласен, не смирился, просто временно отступил. Конфликт не потух – задымил и спрятался под обшивку, как проводка, которая однажды полыхнёт.

Я прошёл мимо Зимы – наши глаза встретились. Капитан окинул взглядом мой побитый «Ратник», винтовку – и в этом взгляде я прочитал то, что он не сказал вслух: «Зэки на моём корабле. Вооружённые зэки. Господи, за что мне это.» Я бы ему посочувствовал, но был занят – тащил два ящика и собственный вещмешок, и сочувствие пришлось отложить на потом. Вместе с завтраком, который так и не доел.

Тут же, на нижней палубе, среди ящиков и штрафников, материализовался Ипполит.

Именно материализовался – другого слова нет. Секунду назад его не было, и вот он стоит: с идеальной осанкой мажордома, в одной руке – чемодан, в другой – что-то продолговатое, завёрнутое в ткань, похожее на старую плазменную саблю, а может – на набор для полировки переборок. С Ипполитом могло быть и то, и другое, причём второе он ценил не меньше первого.

Ипполит оглядел трюм «Фемиды». Медленно. Как оглядывают помещение, в котором предстоит жить, и жить не хочется.

– Помещение обладает… определённой историей, – произнёс он. – Судя по характеристикам – историей животноводческой.

– Ипполит, это грузовой транспортник, – сказал я.

– Это не исключает элементарной гигиены, сэр. – Он провёл пальцем по переборке, посмотрел на палец и убрал руку с таким видом, словно прикоснулся к чему-то, что оскорбило его на молекулярном уровне. – Я полагаю, предыдущие арендаторы не были обременены понятиями санитарии. Впрочем, как и текущие.

Это – про нас. Ипполит на «Фемиде» выглядел как рояль в свинарнике. Причём оскорблены были оба: рояль – обстановкой, свинарник – тем, что в него затащили этот самый рояль.

Следом за Ипполитом поднялась Асклепия – с аптечкой, которая была больше её самой, и тем деловитым взглядом, от которого раненые штрафники инстинктивно втягивали повязки и делали бодрый вид. Кнутов разрешил взять обоих: Ипполита – из-за нехватки рук (андроид, который умеет всё: организовать, рассортировать, полирнуть то, что полировать не просили), Асклепию – в качестве медсестры. Половина батальона до сих пор нуждалась в перевязках, инъекциях и контроле за швами, которые имели привычку расходиться в самый неподходящий момент.

Асклепия оглядывала салон не с отвращением Ипполита, а профессионально: сколько раненых, где разместить, куда ставить аптечку. Потом увидела Папу. Папу, который сидел на ящике, бледный, но старательно прямой, с выражением «я в полном порядке и не нуждаюсь ни в какой помощи, особенно медицинской».

Асклепия сменила курс, как торпеда, захватившая цель.

– Виктор Анатольевич. Повязку меняли?

– Отвали, Аська. Я занят.

– Чем вы заняты? Вы сидите – ногами болтаете.

– Я контролирую погрузку.

– Вы контролируете, как ваш шов расходится. Встаньте. Дайте посмотрю.

– Я сказал – занят!

– А я сказала – встаньте!

Голос переключился – из командного в тот звенящий, стальной, который я слышал на поле под плазмой, когда она штопала Папе бок и не принимала возражений. Папа, открывший было рот для следующего залпа, посмотрел на неё – и рот закрыл. Встал. Дал посмотреть. Асклепия присела рядом, быстрые пальцы прошлись по повязке, и на три секунды весь хаос вокруг перестал существовать – осталась только маленькая девушка-андроид с руками хирурга и здоровенный сержант, который перед ней тушевался, как школьник перед директрисой.

Толик, стоявший поблизости, набрал воздуху для комментария. И поймал два взгляда – одновременно, с двух сторон, от Папы и Асклепии. Двойной огонь, перекрёстный. Толик выдохнул, не произнеся ни слова. Мудрейшее решение в его биографии.

Между тем погрузка продолжалась – и к нашему хаосу добавился чужой.

Пленные.

Их привезли конвоем – бронированные «автозаки», люди генерала Ли, которые работали быстро, молча и с видом курьеров, доставивших посылку и не желающих знать, что в ней. Пленных выводили группами из броневиков и вели по бетону к аппарели. Мы с Толиком оказались в числе двух дюжин охранников, выстроенных коридором от машин до трюма. Наша задача – принять и сопроводить. Звучит просто. Как всё, что потом оказывается не просто.

Кнутов встал у основания аппарели – планшет в руке, сканер в механической. Каждый пленный: стоп, браслет к сканеру, писк, сверка, отметка, следующий. Его мир порядка и цифр столкнулся с хаосом живых людей – и порядок проигрывал. Кто-то из пленных остановился, не понимая команды. Кто-то споткнулся на сходнях. Один заговорил по-польски – быстро, сбивчиво, обращаясь к конвойному, который по-польски не понимал и не собирался.

Первыми шли так скажем рядовые. Серые лица, опущенные плечи, гражданская одежда поверх остатков формы. Бывшие фермеры и шахтёры, которые неделю назад стреляли по нам из траншей «Линии Пилсудского», а сейчас шли мимо нас, стараясь не поднимать глаз. Среди них – парень моего возраста, может чуть младше. Русый, серые глаза, ссадина на скуле. В другой жизни мы могли бы пить пиво в одном баре. В этой – я с винтовкой, он в наручниках.

Штрафники реагировали предсказуемо.

– Глянь-ка, – штрафник из третьего отделения, рыжий, с перевязанной головой, ткнул соседа локтем. – Вон тот, в жилетке. Как петух на параде. Только шпор не хватает.

– Да, эти поляки – прямые, будто аршин проглотили. Не пленные – делегация на приём.

– Ага. Только пригласительных не завезли.

Смех – негромкий, рваный, нервный. Штрафники смеялись не над пленными – над ситуацией, в которой они, каторжники, конвоировали повстанцев. Ирония была слишком густой, чтобы её не замечать: люди без прав охраняли людей без свободы. Разница между ними измерялась винтовкой наперевес.

Следом пошли важные. Пятеро лидеров сепаратистов – в добротной одежде, двое с военной выправкой. И трое польских инструкторов. Судя по всему, тех самых, которых Речь Посполитая «официально не направляла». Поляки держались по-другому – спины прямые, лица каменные, и шли они так, будто конвой вокруг них – почётный караул, временно забывший о приличиях. На подколки – ноль реакции.

– Эти трое, – Толик, вполголоса, – выглядят так, будто кто-то ошибся и арестовал комиссию из Генштаба, а не шпионов. Посмотри на среднего: он нас буквально жалеет. Мы его конвоируем, а он нас жалеет. Талант.

Кнутов считал, сканировал, отмечал. Каждый пленный – писк сканера, строка в планшете, галочка. Тридцать два. Тридцать три. Тридцать четыре.

Я стоял в коридоре охранения, винтовка на груди, и смотрел, как проходят лица – одно за другим, серые, злые, испуганные, равнодушные. Толик рядом подтрунивал, я усмехался, и всё шло нормально – конвейер, рутина, работа, – пока на аппарели не появилась она.

Подтрунивания стихли. Усмешки тоже.

Черноволосая. Прямая спина – несмотря на повязку на левом плече. Шла не так, как шли остальные – не плелась, не тащилась, не опускала глаз. Шла – и в этом простом действии было нечто, от чего шутки вокруг погасли, как свечи на сквозняке. Лицо – тонкое, бледное, видимо, от потери крови, но без той серости, которая была на лицах остальных пленных. Раненая, в наручниках, среди конвоиров – а несла себя так, будто всё это было временным недоразумением, которое скоро разрешится.

Кнутов поднёс сканер к её браслету. Писк. Экран.

«Анна Заруцкая. Международные списки: майор медицинской службы Войска Польского. Нынешний статус – отпуск. Возраст: 27 лет.»

Отпуск. Стандартная легенда для инструктора, которого официально не существует на территории, где он только что лечил повстанцев и, вполне вероятно, не только лечил. Майор в двадцать семь – это либо гений, либо человек с очень интересной биографией. Скорее всего – оба варианта.

Она прошла мимо меня – в полуметре, не больше. И подняла глаза.

Карие. Тёплые – неожиданно тёплые для человека в наручниках под конвоем. Взгляд встретился с моим и задержался на секунду дольше, чем положено.

Мой рот приоткрылся. Я поймал себя на этом и закрыл. Поздно – Анна Заруцкая уже прошла мимо, и последнее, что я увидел, – её затылок, чёрные волосы, забранные в хвост, и повязка на плече, сквозь которую проступало кровавое пятно.

Голова, вместо того чтобы вернуться к обязанностям, подкинула образ: Яна Бекетова. Капитан-пилот аэролёта на Новгороде-4. Тоже старше. Тоже в погонах. Тот же одновременно дерзкий и томный взгляд, от которого хотелось забыть собственное имя и вспомнить что-нибудь умное.

Что-то тебя, Васильков, тянет на дам в звании. Может, батины гены: отец тоже женился на военной, и ничего хорошего из этого, по слухам, не вышло – кроме меня. Хотя «кроме меня» тоже спорное достижение, учитывая, где я нахожусь и чем занимаюсь.

– Санёк. – толкнул меня Толик. Голос с той особой интонацией, которая означала: я всё видел, и ты об этом пожалеешь. – Ты рот-то закрой. А то пленные пугаются.

– Я не…

– Ты да. Стоишь с таким лицом, будто увидел привидение. Согласен, приведение ничего себе такое! – Пауза. – Майор медслужбы, между прочим. Она тебя сначала вылечит, а потом отравит. И всё одними медикаментами.

– Заткнись, Толик.

– Молчу-молчу. Но запомни: полячка-майор – это не твоя лига. Это даже не твой вид спорта.

Он был прав. Как всегда, когда дело касалось моей личной жизни – Толик был прав с точностью хирурга и деликатностью бульдозера. Но правота не помогала: карие глаза стояли перед моими, как проекция на внутренней стороне век. Знакомое ощущение. Знакомое – и от этого ещё более опасное, потому что в крайний раз, когда я так смотрел на женщину, она оказалась капитаном ордена ушкуйников и чуть не прикончила нас всех.

Мысль отрезвляющая. Но недостаточно.

Мою терапию прервал крик со стороны трюма – и крик этот принадлежал Ипполиту. Вернее, не крик – возмущённое восклицание с таким градусом оскорблённого достоинства, что я бросил пост и побежал, решив, что на моего дворецкого кто-то напал.