Глава 1

Шарканье.

Десятки подошв по палубному настилу – рваный, неровный ритм, в котором не было ничего строевого. Так ходят люди, у которых болит всё, – но они всё равно встали и двинулись в определённом направлении, потому что в этом направлении – завтрак, а завтрак после двух суток на сухпае и адреналине – событие, ради которого стоит терпеть вертикальное положение.

Мы шли по коридору нижней палубы «Элефанта» – длинной, неровной колонной, которая на парадном смотре вызвала бы у строевого офицера инфаркт, а у Папы – припадок мата на двадцать минут с антрактом. Но Папа сейчас шёл где-то в середине и помалкивал, что уже само по себе было симптомом. Впереди кто-то хрипло рассмеялся. Смех в колонне людей, которые вчера ползали по горящему полю, – звук настолько неуместный, что казался нормальным. Нормальность – она такая: возвращается не когда всё наладилось, а когда перестаёшь удивляться тому, что живой.

И слухи. Слух, из-за которого все так скалились, хромая на завтрак. О том, что после операции штрафной расформируют, сроки спишут, грехи простят. Демобилизация. Свобода. Слово, которое в устах штрафника звучит примерно как «бессмертие» – красиво, желанно и до последнего момента не веришь, что бывает.

Я в эту минуту не улыбался.

На ходу, врезаясь плечом в переборки на поворотах, я открыл голографический блокнот идентификационного браслета и набирал одной рукой:

«Уважаемая Екатерина…»

Стёр.

«Катя, ваш брат…»

Стёр. Мы не знакомы, я не имею права называть её по имени.

«Семён просил передать…»

Одну фразу. Всего одну: «что не дезертировал». Не «люблю». Не «скучаю». Не «прости». «Не дезертировал.» Похоже, для штрафника эти два слова стоили дороже любого завещания – они означали: я не трус, я не предатель, я остался. Сёма хотел, чтобы сестра это знала. И я не мог запихнуть это в текстовое сообщение с борта военного корабля. Есть вещи, которые нужно говорить глядя в глаза. Даже если эти глаза принадлежат человеку, только что узнавшему, что её брат не вернётся.

Закрыл блокнот. Лично передам. Когда вернусь на Новую Москву – найду и передам.

Ха, если вернусь. Забавно: я вернулся в штрафбат, чтобы спрятаться. Пересидеть. Переждать Ташу и её ушкуйников, всю эту кашу с корпорацией. Укрыться на каторжной планете, где никто не станет меня искать. А оказалось, что здесь убивают куда охотнее, чем на Новой Москве. Из огня – да в плазму. Буквально.

Коридор свернул – и упёрся в развилку, где нижняя палуба штрафных стыковалась с секцией «Чистильщиков».

Здесь два потока неизбежно встречались. Наш – хромающий, перебинтованный, пахнущий казённым антисептиком. Их – ровнее, подтянутее, в новеньких комбинезонах, но тоже прореженный. Война прореживает всех одинаково – только форму делит на сорта.

Позавчера – до Вендена – десантники 55-й бригады при виде нашего брата реагировали примерно как посетители дорогого ресторана, заметившие забредшую бродячую собаку: брезгливость и инстинктивное желание отодвинуть тарелку. Каторжники. Отбросы. Нечто, к чему лучше не прикасаться, иначе кто-нибудь из начальства решит, что контакт означает заражение.

Двое десантников стояли у переборки, пропуская наш поток. Один – молодой, с бинтом на предплечье, я видел его раньше, в очереди к Асклепии, где он стоял рядом с нашими и не кривился. Штрафник из второго отделения прошёл мимо – с рукой на перевязи, обожжённой скулой и тем выражением лица, которое бывает у людей, чья утренняя прогулка включает пятьдесят метров коридора и желание не упасть.

Десантник поймал его взгляд. И кивнул. Коротко, без улыбки. Не салют, не братание. Просто – ты был там, я это видел.

Второй – постарше, с сержантскими нашивками – не кивнул. Но и не отвернулся. Стоял и смотрел. Нейтралитет. Для штрафников нейтралитет элитного десанта – это примерно как для той же дворовой собаки, которую впервые не пнули: ещё не дружба, но уже – событие.

Толик, шедший рядом, качнул головой в их сторону:

– Три дня назад они стулья от нас двигали. Сегодня – кивают. Ещё пара операций – глядишь, на именины пригласят.

– Может, хватит, – сказал я.

– Санёк, чего нос повесил? – похлопал он меня по плечу. – Я уже начинаю привыкать к твоей кислой физиономии…

Столовая БДК встретила запахом переработанного белка и казённой стряпни, которая одинакова на всех военных кораблях Империи – от линкоров до барж. Подозреваю, её замешивают в одном чане где-нибудь на Новой Москве, а потом распределяют по флоту с равнодушием, достойным лучшего применения. Длинные столы, привинченные к палубе, звяканье мисок, гул голосов – и нота, которой я раньше здесь не слышал. Не мат, не ворчание. Что-то другое.

Мы расселись. Наши столы – по-прежнему в дальнем конце, ближе к выходу. Негласная география: свои к своим. Но сегодня эта география дала трещину – за одним из средних столов десантник с перебинтованной рукой сидел рядом со штрафником из третьего отделения и что-то обсуждал вполголоса. Не дружба, не братство – разговор двух людей, которых вчера поливали плазмой с одной скалы. Маленькая трещина в стене. Свет через неё пробивался – слабый, но различимый.

Что бросалось в глаза – не копошащиеся вокруг люди. А пустота. Столы, которые сутки назад были забиты от края до края, зияли прорехами. Каждое пустое место было красноречивее любых цифр.

Но настроение в батальоне, судя по галдежу, не падало. Слух оказался сильнее пустоты. Вокруг гудели разговоры, и разговоры эти были не о прошлом – о будущем, и от этого зал звенел непривычно.

– …Первым делом – на Деметру, – говорил кто-то справа, двумя столами дальше. Рыжий, с обожжённой щекой – я не помнил его имени, но помнил: он вчера жевал губу после рукопашной, глядя в одну точку. Сегодня – строил планы. – В море. Мордой в песок. И чтоб неделю не трогали.

– А я домой, – второй, напротив, шрам на голове. – Если помнят ещё.

– Да кому ты нужен дома, Петрович. Тебя жена через неделю обратно сдаст.

– Ну и пускай. Хоть неделю дома побуду.

– Мне бы до бара добраться, – вступил третий, через стол. – Любого. Самого паршивого. Сесть – и чтоб стакан за стаканом. И никто не орал «подъём».

– Это тебе снова на Деметру-3. Там не орут «подъём». Там орут «последний заказ».

– Годится. А где это – Деметра-3?

Смех. Невесёлый, хриплый – но смех. Наши люди строили планы. Позволяли себе строить. В штрафбате это – роскошь. Обычно будущее существовало в единственной форме – «доживу до ужина – уже хорошо». А тут – Деметра, дом, жена, море, стаканы с выпивкой. Слова, которые обычно не произносились вслух, потому что после этого больно. Как заклинание, которое работает, только если в него верить.

Серая масса в моей миске оказалась тёплой. Это было её главное достоинство. Если бы я был ресторанным критиком, отзыв уместился бы в два слова: «Существует. Тёплая.» Четыре звезды из пяти – за факт существования. Я взял ложку и обнаружил, что перед Крохой, сидевшим наискосок, стоят две миски.

Просто – две. Вторая появилась незаметно, поставленная чьей-то рукой, и Кроха уставился на неё с выражением человека, обнаружившего в пустыне оазис и не вполне уверенного, что это не мираж.

– Спасибо, – сказал Кроха миске.

Миска не ответила, но Кроха счёл это согласием и принялся за обе с сосредоточенностью, не оставлявшей сомнений: демобилизация подождёт.

Толик наклонился ко мне:

– Видел? Нашего Кроху подкармливают. Как медведя в заповеднике. Ещё чуть-чуть – повесят табличку «Не кормить руками, откусит».

– Может, из сочувствия.

– Из сочувствия кормят бездомных кошек, Санёк. А Кроху – из инстинкта самосохранения. Голодный Кроха – это угроза несущим конструкциям корабля.

Кроха не отреагировал. Кроха ел. Мир вокруг мог подождать.

Толик не стал дожидаться продолжения – подхватил свою миску и демонстративно пересел к дальнему краю стола, где Папа ковырял порцию в одиночестве, с видом человека, у которого отняли право на скверное настроение, но забыли предложить приличное взамен.

Я видел, как Толик плюхнулся рядом, как старший сержант дёрнул густой бровью – жест, означавший что угодно от «убирайся» до «садись, раз притащился». Толик, естественно, выбрал второе. Толик любой жест трактовал в свою пользу – принцип, благодаря которому он дожил до двадцати пяти.

– Господин сержант, – начал он с той ленивой развязностью, которая означала полную боевую готовность, – как-то вы подозрительно бодро выглядите для получившего удар штыков в живот. Вас ведь в капсулу грузили – а сегодня за обе щёки. Чудо регенерации – или характер?

– Жгутиков. Закрой рот. Ешь лучше.

– Я и ем. И разговариваю. Одновременно. Многозадачность, слышали, может?

Папа перестал жевать. С тем контролируемым спокойствием, которое предшествовало высказываниям, запрещённым Женевской конвенцией. Но вместо них – пауза. И в паузе – то, что Толик знал и нарочно вскрывал: Папа действительно лежал в регенерирующей капсуле, пока его отделение, то есть – мы, шло в скалу. Пока всё происходило – старший сержант Рычков, экстренно эвакуированный с поля боя, смотрел в потолок медицинской капсулы и не мог ничего сделать. Было видно, что это его гложет, будет глодать, а надоедливый Толик тычет именно сюда – не из жестокости, а потому что весельчак. Толик вообще относился к чужим ранам так же, как к своим: вскрыть, прочистить, забинтовать. Анестезию он считал излишней роскошью.

– Капсула – не санаторий, – сказал Папа. Голос ровный, на полтона ниже обычного. – В неё просто так не кладут. Дырку заштопали, цветов не приносили. Хочешь проверить – подойди, сам увидишь.

– Верю на слово, старший сержант, – отмахнулся Толик. – У меня богатый опыт веры в ваши обещания – ни одно ещё не подвело.

– Ну, тогда и заткнись.

Папа хмыкнул. Или рыкнул – с ним различить непросто. Но вернулся к еде. Тема закрыта.

Капеллан подсел к нам чуть позже, без звука, как появлялся всегда. Его не было, и вот уже сидит, с миской и пятном крови на манжете, которое не заметил или не счёл нужным стирать. Был у раненых – это читалось без вопросов. Взял ложку, секунду помедлил и произнёс:

– «Благодарите Господа, ибо Он благ.» – Пауза. – И еда тёплая, что тоже благо, хотя и меньшего порядка.

Мэри сидела наискосок. Она не участвовала в разговорах и не пыталась. Ела – с той же сосредоточенной экономностью, с которой делала всё остальное: стреляла, резала врагов и дышала. В какой-то момент она, не глядя, пододвинула мне свой хлеб. Без взгляда. Без слов. Для Мэри это была высшая форма заботы – поделиться, не превращая это в событие. Я взял. Потому что комментировать – значит разрушить.

Толик тем временем сменил регистр. Я услышал это по голосу – подколка ушла, появилась серьёзность. А серьёзный Толик – это как тихий Толик перед дракой: сигнал, что тема стоит дороже шутки.

– Старший сержант, – он придвинулся к Папе, понизив голос ровно настолько, чтобы соседние столы не слышали, – вы ведь сами понимаете. Кнутов не повёл бы батальон в эту мясорубку, под корабельную плазму, без бонуса. Он же не идиот. Он явно поторговался с командованием, не знаю с кем. И скала была ценой. Мы заплатили кровью за то, чтобы фланги прошли, а за такую цену не просто «спасибо» говорят – за такую цену списывают грешки…

Папа жевал. Методично, без выражения. Информацию принял, реакцию придержал.

– Болтовня, – наконец обронил он.

– Обоснованная.

– Жгутиков. – Голос не повысился, но стал таким, от которого Толик обычно отодвигался на пару сантиметров. – Я два года в батальоне. Два. И после каждой крупной операции – после каждой слышишь? – кто-нибудь начинал судачить: «расформируют, отпустят, спишут». Ни разу не отпустили, когда мы за Периметр ходили, и от роты возвращалась половина. Знаешь, чем кончалось? Нагоняли новых бедолаг, и всё по кругу.

Толик выдержал паузу. Он не перебивал – потому что знал: когда Папа говорит, перебивать нельзя. Не из вежливости – из тактического расчёта. Во-первых, может ударить, а удар у Папы, как у быка. А во-вторых: дай человеку выговориться, и он сам дойдёт до точки, которую ты хотел ему показать. Или не дойдёт – но хотя бы будет к ней ближе.

– Раньше батальон не терял столько людей за один день, – сказал Толик, когда пауза созрела. – Раньше вы также не участвовала в боевых действиях против настоящего врага. При всем уважении… вернее – неуважении к богомолам. Это – другое. Полковник Кнутов знал, на что идёт, и шёл. Без гарантий так не делают. Не Кнутов.

– Ты-то откуда знаешь за Кнута? – хмыкнул Папа. Отложил еду. – Без году недель, а туда же… в эксперты… Пока полковник не скажет лично – это всё трёп.

Он помолчал. Повернул голову – не к Толику, не ко мне, а куда-то в сторону, к переборке, которая не задавала вопросов и не обещала ответов.

– И даже если скажет… мне некуда.

Толик чуть приподнял бровь.

– Я же не штрафник со сроком, – Папа заговорил, вздыхая, без рычания, голосом, который я у него слышал, может, дважды за всё время. – Я кадровый. Приписанный. Ладно, пусть немного накосячивший, но тем не менее, без срока. Поэтому меня переведут. Но, куда? На рембазу шпингалеты считать? В учебку планетарной обороны на Задрищенске-4 двух курсантов гонять? – Пальцы стиснули ложку, разжались. – Этот батальон – всё, что у меня есть…

– Не всё, – перебил Толик. Мягче, чем я от него ожидал. – У вас, старший сержант, есть одна причина не гнить на казённых нарах до пенсии. Маленькая такая. С чемоданом. Со стетоскопом. И, между прочим, с такими глазами…

Ложка ударила по столу. Не сильно – но звонко, как стартовый пистолет, после которого все разговоры за нашим столом мгновенно заглохли.

– Жгутиков, сучоныш. – Папа смотрел на Толика так, как смотрят на человека, которому дают последний шанс заткнуться. – Ещё одно слово – и я забуду, что у меня шов на боку.

– Молчу-молчу.

– Поздно, уже ляпнул.

Толик поднял обе руки. Полная капитуляция, которая у него всегда означала лишь тактическое отступление. Но атаки не последовало, потому что в дверях столовой появилась маленькая фигура с аптечкой.

Асклепия. Чистый комбинезон, стетоскоп на шее, и тот деловитый взгляд, которым она сканировала зал с порога, как сапёр – минное поле. Вошла – и двинулась между столами, останавливаясь через каждые пять метров. Пальцы на запястье, быстрый осмотр повязки, короткая команда:

– Вы – в медпункт после еды. Вы – правой рукой не двигать выше плеча, третий раз повторяю. Вы – жуйте на правой стороне, на левой трещина в челюсти, я же говорила.

Штрафники подчинялись – без пререканий, с послушанием, какое раньше вызывал только Папа. Маленькая девушка-андроид, весившая меньше нагрудной пластины Крохи, командовала головорезами с авторитетом, которому мог бы позавидовать генерал Ли. Секрет прост: человек, который тебя штопает, автоматически получает право тобой командовать. Это не уставная субординация. Это куда древнее.

Она прошла мимо нашего стола. Профессиональный взгляд на Папу – быстрый, цепкий, считывающий пульс и цвет лица. И вот тут – я это заметил, другие, может, нет – в её голосе что-то сместилось. Не визг, не нежность – нота, которой не было в командах остальным.

– Перевязка через час. – Она остановилась на полшага. – Виктор Анатольевич, если вы опять скажете «отвали» – я вколю вам снотворное и перевяжу спящего. Меня совершенно устроят оба варианта.

Ушла дальше, не дожидаясь ответа. Папа уткнулся взглядом в стол, и на его скулах заходили желваки. Толик открыл было рот – и тут же захлопнул, перехватив выражение лица старшего сержанта. Сработал рефлекс самосохранения: Толик жил так долго именно потому, что умел различать моменты, когда шутка уместна, и моменты, когда она стоит передних зубов.

Папа шумно выдохнул.

– Логика в твоих словах есть, парень, – сказал он. Нехотя, через силу, как человек, который платит по счёту и не рад сумме. – Кнутов действительно не стал бы класть батальон без причины. Но, повторяю, пока не услышу от полковника о демобилизации – всё это базарная трепотня.

И – тише, почти себе:

– Два года, Жгутиков я слышал «скоро домой». А до этого двадцать с лишним лет…

За столом стало тихо. Даже Толик не нашёл что добавить. Тишина, в которой Толик Жгутиков не находит слов, – явление редкое и тревожное, как затмение: все знают, что временно, но всё равно неуютно.

Я отвёл глаза – и зацепился взглядом за дальний конец зала.

У отдельного стола, спиной к переборке. Худой лейтенант, в кителе, электронные очки поблёскивают зеленоватым. Ест не торопясь, с аккуратностью, которая на военном корабле выглядит почти вызывающе.

Опять этот Свиблов. Сидит – сканирует окружающих.