Глава 2

БДК оказался больше, чем я себе представлял. А я себе представлял много.

Крейсер «Жемчуг», на котором мы до этого летали, казался мне тогда махиной – длиннющие коридоры, ангары, три палубы. Серьёзный корабль, внушительный. Так вот, «Жемчуг» рядом с этой громадиной смотрелся бы примерно как рыбацкая лодка рядом с плавучим доком.

Десантный транспорт класса «Элефант», бортовой номер 1178, – так значилось на табличке у стыковочного шлюза. Без имени – просто номер. В армии любят номера. Номера не обижаются, не ржавеют и не требуют повышения. Стыковочный отсек, в который нас выплюнул шаттл, мог бы вместить весь наш казарменный модуль на Новгороде-4 целиком, с забором и мусорным баком. Потолок терялся где-то наверху, метрах в пятнадцати, стены уходили вдаль, и по ним – коридоры, переходы, лестницы, лифтовые шахты, трубопроводы. Всё серое, стальное, функциональное. Военная архитектура: назначение, назначение и ещё раз назначение. Красота – не предусмотрена бюджетом.

Народу вокруг было столько, что я невольно вспомнил столичный вокзал в час пик. Штрафники нашего батальона, прибывшие раньше, толклись у переходов, ожидая распределения. К ним добавлялись новые партии с каждого стыкующегося шаттла – и в этой толчее нас подхватил офицер-распорядитель, тощий лейтенант с нашивками 55-й бригады и лицом человека, которого заставили нянчиться с чужими детьми.

– «Элефант» рассчитан на два батальона, – бросил он через плечо, ведя нас к трапу. – Вас разместили третьим. Штатных мест нет. Потеснитесь.

– Третьим, – повторил Толик, идущий рядом. – Как лишний палец на ноге.

– Зато полезный, – сказал я. – Для равновесия.

– Ты когда-нибудь видел полезный лишний палец?

Мы спускались по трапам, и с каждым ярусом мир вокруг менялся – словно проваливался в другую эпоху. Верхние палубы – широкие, освещённые, с полковыми знаками 55-й бригады на стенах. Кубрики десантников – просторные, с нормальными койками, с матрасами, которые выглядели как матрасы, а не как мешки, набитые угрызениями совести. Сами десантники – сытые, подтянутые, в форме с иголочки. Бронескафы «Ратник-300» – последнее поколение – стояли в стойках, поблёскивая заводской краской. Наши «двухсотки», побитые богомолами, на их фоне смотрелись как кастрюли рядом с хирургическими инструментами.

По дороге десантники на нас поглядывали. Не все – но те, кто замечал нашивки 13-го штрафного, реагировали одинаково. Кто-то кривился, как от кислого. Один молодой сержант с веснушками, пропуская нашу колонну, отшатнулся к стене – рефлекторно, как от заразы. Мэри повернула голову, посмотрела на него тем особым взглядом, от которого у людей начинает чесаться инстинкт самосохранения, – и сержант очень быстро нашёл себе дело в другом конце коридора.

Ниже. Ещё ниже. Коридоры сужались, потолки наваливались, лампы редели. Вибрация от двигателей забиралась в кости, нарастая с каждой палубой. Пахло машинным маслом, горячим металлом и казённой кислятиной – смесь дезинфекции, пота и смирения.

Нижний уровень нижней палубы. Дно.

Кубрик – коробка три на четыре метра, нары в три яруса по обеим стенам. Шесть мест, один откидной столик, одна лампа, вентиляционная решётка, из которой дуло горячим воздухом с привкусом двигательного отсека. Стены – голый металл, крашеный в тот унылый серо-зелёный цвет, который в армии считается «успокаивающим». Он не успокаивал. Он вызывал желание удавиться полотенцем, но полотенце в комплект не входило.

– Апартаменты, – оценил Толик. – Четыре звезды. Из ста.

Мы разместились молча – с тем автоматизмом, который вырабатывается у людей, неоднократно ночевавших в местах, где удобство является понятием сугубо теоретическим. Папа кинул вещмешок на нижние нары у двери – командирская позиция, ближе всех к выходу. Я – на средний ярус. Когда Кроха полез на верхний, нары издали протяжный стон, от которого Толик, устраивавшийся этажом ниже, инстинктивно прикрыл голову руками.

– Если ты рухнешь, – сообщил он потолку, в котором проминалось днище Крохиных нар, – я буду преследовать тебя по загробным инстанциям.

Металл скрипнул ещё раз – обречённо, жалобно – и затих, смирившись с судьбой.

За стеной, в коридоре, не утихал поток людей – штрафники из других рот размещались в соседних секциях. Три батальона на корабле, рассчитанном на два, – не теснота, а принудительная социализация. Штрафники делили коридоры с десантниками «Чистильщиков», которых нехватка мест загнала на нижние ярусы, и вынужденная дележка уже приносила первые плоды.

– …не толкайся, штрафная морда! – долетело откуда-то справа.

– А ты мне не тыкай, чистоплюй, – ответили слева.

Папа прислушался, определил, что голоса не из его взвода, и вернулся к вещмешку. Чужие проблемы – чужие сержанты.

Ипполит и Асклепия стояли в коридоре, прижавшись к переборке, чтобы не мешать проходу – две фигуры, вросшие в стену, пока мимо тёк поток штрафников. Деть их было некуда: в кубрик они физически не помещались. Я огляделся и обнаружил в трёх метрах от двери технический закуток у вентиляционной шахты – три квадратных метра пространства, заваленного швабрами, контейнерами с моющим средством и тряпками, назначение которых я предпочёл не выяснять.

– Временно, – сказал я Ипполиту, показывая на закуток.

Ипполит осмотрел помещение. Швабры. Плесень в углу. Капающий кран.

– Сэр, – произнёс он, – помещение обладает определённым характером.

– Прости. Что есть.

– Разумеется. Я немедленно приведу его в состояние, совместимое с пребыванием разумных существ.

Через двадцать минут швабры стояли по ранжиру, контейнеры – в линию, плесень исчезла, а кран больше не капал. Покончив с закутком, Ипполит обнаружил запас тряпок и моющего средства – и переключился на переборку коридора. Полировал сантиметр за сантиметром, с той невозмутимой сосредоточенностью, которую нельзя запрограммировать, а можно только выработать за много лет безупречной службы. Результат выходил разительный: полоса идеально чистой стали, за которой начиналась привычная тусклая грязь. Как если бы кто-то провёл границу между цивилизацией и варварством, и цивилизация пока проигрывала по площади, но выигрывала по качеству.

Асклепия тем временем развернула аптечку на полу закутка – бинты стопками, шприцы по калибру, препараты по категориям. Рядом сидел плюшевый медведь и созерцал вселенную стеклянными глазами.

Проходивший мимо штрафник – здоровый, бритый, с лицом, на котором жизнь оставила больше отметин, чем хотелось бы, – остановился, уставившись на медведя.

– Это чего?

– Терапевтический инструмент, – ответила Асклепия, не отрываясь от сортировки. – Снимает тревожность. Хотите подержать?

Штрафник посмотрел на медведя. Медведь посмотрел на штрафника.

– Не, – сказал он после паузы. – У меня нервы и так ни к чёрту.

Он ушёл, дважды оглянувшись.

Пока андроиды обживали свой закуток, а батальон притирался к стенам и друг к другу, Толик исчез «на разведку». Вернулся через час с информацией и рассечённой бровью.

– Столовая – уровнем выше, для нас последняя смена, жратва к тому моменту холодная, – докладывал он, загибая пальцы. – Медотсек – оснащён прилично. Оружейная – для нас закрыта.

– Что с глазом? – спросил я.

– Один сержант из «Чистильщиков» объяснил мне, что «таким, как мы» горячая вода не положена. Добрый малый. Улыбчивый. – Толик потрогал бровь. – Ну и я ему улыбнулся в ответ. Он поскользнулся. Упал. Лицом. Об мою улыбку.

С нижних нар поднялся Папа. Сел. Посмотрел на Толика тем взглядом, от которого на Новгороде-4 замирали богомолы.

– Жгутиков.

– Виноват, сержант. Но…

– Заткнись. – Папа вздохнул, потёр лицо ладонями – устало, тяжело. – У нас рапорт за опоздание. Трибунал будет как пить дать. Ещё одна драка – и Кнут нас закопает. Всё, что мы заработали на Новгороде, все медали и заслуги – псу под хвост.

Толик промолчал. Знал, что Папа прав.

– А теперь слушай, раз уж ты такой разведчик. – Папа понизил голос, хотя в кубрике, кроме нас, никого не было. Привычка – стены на военных кораблях тонкие, а уши длинные. – Ты хоть понимаешь, куда мы попали?

– В штрафбат, – ответил Толик. – Это я давно понял.

– Не умничай. Пятьдесят пятая десантно-штурмовая бригада… Как бы тебе сказать… В общем, я многое про ней слышал. И ни разу хорошего. Везде одно и то же: пришли, зачистили, улетели. После них остаётся тишина. – Он выделил это слово так, что хотелось поёжиться. – Это не десант, Жгутиков. Это каратели. Лучшие каратели Российской Империи. И нас к ним прицепили.

– Зачем? – спросил я, хотя уже догадывался.

Папа посмотрел на меня.

– Вот и думайте, – тяжело вздохнул сержант.

Он лёг обратно и повернулся к стене – даже не к нам спиной, а к разговору, давая понять, что сказал всё, что считал нужным. Толик молча полез на свои нары. Мэри, которая всё это время лежала с открытыми глазами, не произнесла ни слова – но я заметил, как её рука на секунду коснулась рукояти своего ножа на бедре. Машинально. Как Свиблов касался шрама.

Думая, по совету старших, я незаметно задремал, убаюканный ровным гулом двигателей и теплом, которое шло от вентиляционной решётки, – а проснулся от звука шагов в коридоре. Чётких, быстрых, командирских. Правая нога ступает жёстче левой. Это Кнутов.

Я сел, свесив ноги с нар. Полковник прошёл мимо открытой двери кубрика – мелькнул краем глаза. Парадный мундир, орденская электронная планка, фуражка под мышкой. Лицо – собранное, напряжённое, как перед боем. Он шёл к стыковочному шлюзу. Значит, скорее всего, собирался лететь на совещание бригады, – и шёл так, как ходят люди, которые знают, что новости будут плохими, но идут, чтобы узнать, насколько именно.

Он было прошёл мимо. Но вдруг замедлил шаг. И остановился.

Потому что коридор перед ним блестел.

Десять метров переборки, отполированных до зеркального блеска, на фоне остального тусклого металла – как единственный начищенный сапог в строю оборванцев. Посреди этого великолепия стоял Ипполит. В ливрее. С тряпкой и ведром.

– Добрый вечер, господин полковник. Робот-дворецкий семьи Васильковых. – произнёс он, не выпуская тряпки. – Прошу прощения за незавершённость. Я рассчитывал закончить к утру.

Тишина. Две секунды. Три.

– Сержант! Васильков! – голос Кнутова – тихий, ровный, и оттого втройне опасный.

Я спрыгнул с нар и выскочил в коридор. Папа – следом, босиком, на ходу натягивая куртку.

Кнутов стоял перед Ипполитом – в парадном, при орденах, при фуражке – и смотрел на него так, как, вероятно, смотрел на богомолов перед тем, как отдать приказ «огонь».

– Это твой робот полирует переборку на боевом корабле?

– Так точно, господин полковник, – сказал я, решив, что честность – если не лучшая, то по крайней мере самая короткая стратегия.

Он повернулся к Папе:

– Рычков. Ты знал?

– Так точно.

Кнутов развернулся обратно ко мне. Его единственный глаз сузился до размеров прицельной щели.

– Гражданский андроид. На боевом корабле. Без допуска, без документов. – Каждое слово – как удар молотка по гвоздю, и гвоздь – это я. – Я иду… и по дороге натыкаюсь на дворецкого с ведром.

– Господин полковник, Ипполит очень полезный и может…

– Мне не нужен дворецкий, Васильков! Мне нужны бойцы! Санитары! Сапёры!

– А санинструкторы?

Голос – не мой. Тоненький, деловой, без единой нотки дрожи.

Мы оба обернулись.

Асклепия стояла в дверях закутка – маленькая, в белом фартучке, со стетоскопом на шее. Выражение лица – не испуганное, не суетливое.

– Санинструкторы, – повторила она, шагнув к Кнутову. – У вас в лазарете три санитарных робота старых серий. Два еще как-то ползают, третий работает через раз. Один хирург, один фельдшер. На четыреста человек перед боевой операцией. Это не медицинское обеспечение, господин полковник. Это лотерея. Я – лицензированный специалист серии «Флоренс». Полевая хирургия, травматология и экстренная помощь изначально входят в мою программу. Я могу закрыть это брешь.

«Вот умница какая,» – подумал я.

Кнутов смотрел на неё – сверху вниз, потому что Асклепия доходила ему примерно до нагрудного кармана. Я видел, как за его глазом работает расчёт – холодный, военный. Злость никуда не делась, но некомплект в лазарете – дыра, через которую утекают жизни. Он это знал лучше всех.

Асклепия, не дожидаясь ответа, сделала ещё шаг вплотную и посмотрела на него тем сканирующим взглядом, который был фирменным знаком серии «Флоренс».

– Кроме того, господин полковник, – голос стал мягче, но точнее, как скальпель, нашедший нужный слой, – у вас аритмия. Предсердная, нерегулярная. Пульс – девяносто восемь в покое. Микрососудистый рисунок на висках указывает на систолическое порядка ста шестидесяти. Тремор правой кисти – второй и третий пальцы. И – поправьте, если ошибаюсь – хроническая язва двенадцатиперстной?

Коридор замер.

Кнутов стоял и смотрел на маленького андроида, который только что прочитал его медицинскую карту – без карты и приборов, по цвету кожи и дрожанию пальцев. Его правая рука – та, что дрожала – медленно опустилась вдоль тела. Пальцы сжались в кулак, разжались. Снова сжались.

– Давно обследовались? – спросила Асклепия.

Десять секунд тишины. Двигатели гудели. Где-то наверху хлопнула дверь.

– Рычков, – сказал Кнутов наконец, и голос его упал на полтона, что для полковника было куда значительнее крика.

– Я!

– Медичку – в лазарет. Оформить как приданный медперсонал при батальоне. Завтра к восьми, к главному хирургу.

– Есть!

– Дворецкого… – Кнутов скосил глаз на сияющую переборку. Молчание длилось ровно столько, чтобы все успели представить худшее. – На хозяйственное обеспечение. Склады, кубрики, коридоры. Подчинение – старшине хозвзвода.

Он повернулся ко мне.

– Если хоть одна жалоба от «Чистильщиков». Если хоть один десантник увидит ливрею в офицерском отсеке – оба андроида вылетят через шлюз в открытый космос. И ты, Васильков, следом. Ясно?

– Так точно.

– Благодарю, вас сэр, – произнёс Ипполит, не выпуская тряпки. – Вы не пожалеете.

Кнутов посмотрел на него. На тряпку. На переборку. Его губа дрогнула – на секунду, не больше. Потом он одёрнул мундир, надел фуражку и пошёл к ангару. Чёткие шаги, прямая спина.

Но правая рука – в кармане.

Когда шаги стихли, Папа повернулся ко мне. На его лице было выражение, которое за месяц знакомства я научился читать: бешенство, смирение и невольное уважение к моей наглости – всё разом, слоями, как краска на борту старого корабля.

– Мажорчик.

– Я

– Головка…, – он не стал договаривать, – я тридцать лет в армии. Меня штрафовали, понижали, чуть не расстреляли. Но ни разу мне не приходилось стоять перед полковником босиком и объяснять, почему в моём коридоре робот с тряпкой.

– Простите, сержант…

– Заткнись…

– Виктор Анатольевич, – подала голос Асклепия.

Папа замер. Плечи его чуть напряглись – едва заметно, но я заметил. При штрафниках он держал дистанцию – грубил, рычал, отмахивался. Привычка. Броня, которую он носил поверх «Ратника» – невидимая и куда более прочная. Но когда рядом были только свои, линия его рта становилась мягче, голос терял полтона.

– Что? – буркнул он.

– Я осталась, – сказала Асклепия. Тихо, без визга, без фонтана эмоций. – Я осталась на борту. Рядом с батальоном.

Она не добавила «рядом с вами». Не нужно было.

Папа посмотрел на неё. Секунду. Две. Потом отвернулся.

– Ложись спать, – бросил он через плечо, уходя в кубрик. – Завтра рано вставать.

Асклепия улыбнулась ему в спину – тихой, почти незаметной улыбкой. Я видел, и Толик, свесившийся с нар, видел, и мы оба промолчали. Есть вещи, которые не требуют комментариев.

Ипполит выждал паузу, обмакнул тряпку в ведро и вернулся к переборке. Мир мог катиться к чертям – но переборка будет сиять.

Я задержался в коридоре. Через минуту из кубрика высунулся Папа – уже в куртке – и бросил:

– Завтра брифинг. Адъютант передал, пока ты тут со своими жестянками возился.

– Что за брифинг?

– Кнут вернётся с совещания – и всё расскажет. Командиры взводов, командиры отделений. – Папа помолчал. – Сказал – будет серьёзно.

– «Серьёзно»? – Толик свесил голову с нар. – Когда Кнут говорил «нормально» – нас кидали на богомолов. Когда «по плану» – мы чуть не сдохли в пещере. А «серьёзно» он ещё ни разу не говорил.

Папа не ответил. Посмотрел на Толика, потом на меня – молча, и молчание это сказало больше, чем любые слова.

– Ложитесь, придурки. Завтра узнаем.

Я лёг. Толик – тоже. Мэри давно спала или делала вид, что спит; с ней никогда не угадаешь. Кроха храпел наверху, и его нары скрипели в такт – жалобно и протестующе. Вибрация двигателей убаюкивала, обволакивала, растворяла мысли.

Папа повернулся к стене и натянул куртку на голову.

В тишине, которая не была тишиной – гул, скрип, далёкие голоса, – Капеллан произнёс, не открывая глаз:

– «Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла.»

Тишина. Гул двигателей. Скрип нар.

Потом голос Папы – глухой, из-под куртки:

– Отбой, я сказал.