За полтора года до этого.
Лямки тяжелого рюкзака натирают плечи даже через кожу моей черной куртки. С того момента, как мы добрались до окраины Москвы, Максим едва ли не вприпрыжку скачет вокруг меня. Непоседливость вернулась к восемнадцатилетнему, светловолосому, сухопарому парнишке, словно он и не находился еще несколько дней назад при смерти.
Я стараюсь не отставать от него, но боль в левом бедре до сих пор не отпускает. В перестрелке с Кислым, в подлеске неподалеку, пострадал не только Макс – я тоже схлопотал пулю в ногу. Отчаянно хромая, я неуклюже семеню следом за парнем и изредка морщусь от боли.
– Макс, притормози. Я как твой лечащий врач требую, чтобы ты поберег себя! А заодно и меня, – ухмыляюсь я.
Парнишка делает еще несколько шагов, но все же останавливается. Максим оборачивается и улыбается самой невинной улыбкой, на какую только способен.
– Не включай старпера, Андрюха! Со мной все норм, это ты смотри, на части не развались, – он все же решает сменить гнев на милость. – Не переживай, ты меня отлично подлатал. Боли в груди не возвращались, только плечо еще иногда ноет, но и это скоро пройдет. Ты ж сам ворчишь все время: «Как на собаке заживает»!?
Так-то оно так – на нем, и правда, все раны быстро затягиваются. Мой шрам вон еще свежим до сих пор смотрится. Да еще вдобавок чешется просто адски.
– Я, может, тебя сейчас удивлю, но в тридцать люди еще не старые. Тебе вон самому уже не так далеко до этого, так что сильно не умничай, – ворчу я. – Сейчас заплатки на твоих пулевых дырках поотваливаются, воздух из тебя выйдет, и сдуешься, как надувной шарик. Что делать тогда будешь, умник?
– Мне не десять лет, чего ты со мной как с маленьким? – внезапно обижается Макс.
– Так ты веди себя как взрослый – сам же подставляешься, – улыбаюсь я в ответ.
Макс тяжело вздыхает, но все же возвращается ко мне и встает рядом. Парень придирчиво осматривает меня и задерживает взгляд на раненой ноге.
– Ты сам-то как? Хочешь, привал сделаем? – заботливо интересуется Максим.
– Обойдемся без привала. Ты просто скорость не превышай, – прошу я.
– Да я ж не просто так. Боюсь, если будем так плестись, то к дяде до темноты не успеем, – протягивает парень.
Я обхожу его и жестом приглашаю продолжить путь. Теперь, двигаясь рядом, мы вновь направляемся в сторону юго-западной части города. Дядя Максима жил на улице Академика Зелинского, а мы только что прошли метро «Новые Черемушки».
Сейчас, когда две трети пути остались за нашими плечами, я все чаще размышляю о том, не опасно ли это – идти к абсолютно незнакомому, возможно, агрессивно настроенному мужику в надежде, что его тяга к поддержанию родственных связей с племянником перевесит желание нажиться на двух раненых путниках.
– Возможно, я сейчас тебя удивлю второй раз, но сегодня мы к нему не пойдем в любом случае, – отвечаю я. – Спрячемся где-нибудь неподалеку и понаблюдаем за ним немного. Мало ли что…
– «Мало ли что»?! – удивленно переспрашивает Макс. – Что это ты там задумал такого, Андрей?
– Не переживай, ничего такого. Просто хочу убедиться, что он… э-э-эм, нормальный, – смущенно выдавливаю я.
– «Нормальный»? Тебе пуля еще и голову зацепила, что ли? Мой дядя – отличный мужик, так что хватит в нем сомневаться! – возмущается парень.
– Прости, я не хотел тебя обидеть. Просто я же не знаю его совсем…, – осторожно добавляю я.
– Я твоих родителей тоже не знал! Но я почему-то подозревать их во всяком таком непонятном не стал. Так что давай и ты не сходи с ума! – подытоживает Максим.
– Ладно-ладно, уговорил, – я поднимаю руки в примирительном жесте. – Только ответь тогда на последний вопрос, хорошо?
– Ну, давай, – недовольно складывает руки на груди парень.
– Почему ты так уверен в своем дяде, раз сам говорил, что ты его больше пяти лет не видел? А? – я выкладываю на стол последнюю «козырную карту».
– А ты своих родителей сколько не видел? – парирует Макс, прибавляет шаг и снова вырывается немного вперед.
Вот черт, кажется, тут он прав. Пять лет назад я действительно переехал от своих родителей, живущих в Рязани, вместе со своей женой в Новосибирск. Не люблю вспоминать, что было дальше. Только иногда, когда я закрываю глаза, моя Юля снова приходит ко мне…
После ее смерти я искал утешения где угодно, только не у родителей. Сначала я пил так, что оттолкнул от себя почти всех друзей. Немногим позже решил попробовать другой выход. Поэтому вместо длительного запоя я почти поселился на работе, но назад в Рязань так и не вернулся.
И только когда начался весь этот хаос, жизнь отвесила мне еще один подзатыльник, и мои мозги встали на место. Я сорвался из Новосибирска и как можно скорее вернулся в Рязань.
По пути за мной увязался этот мелкий крысеныш, и я полюбил его как младшего брата, которого у меня никогда не было. Или сына, которым мы с Юлей так и не обзавелись.
Максим доверился мне, и я привел его к дому моих родителей. Там, конечно, нас уже никто не ждал – зато поджидала ловушка. Мстительный бандит Кислый подстроил для нас засаду с толпой зомби, из которой мы прямиком угодили на хирургический стол доктора Хайруллина.
Отчаянно скрипя зубами, нам все-таки удалось выбраться и из этой передряги. Однако перед побегом сам Хайруллин и выболтал о печальной судьбе моих родителей, погибших на том же самом столе.
Так мы познакомились с компанией «Медитэк» – частной негосударственной международной компанией, основным продуктом которой и было изучение зомби-вируса. Они называли его Лафуа. Насколько помню, это что-то библейское. Почти уверен, это из той части, в которой про судный день.
Однако, если опустить все наши злоключения и вернуться к папе с мамой, я действительно за последние пять лет гостил у родителей не более десятка раз. Макс, гаденыш малолетний, – уел меня!
Что ж, вынужден капитулировать. Парень прав, чего я на человека взъелся? А будь он моим родственником, я бы так поступил? Ответ приходит сам собой. Я тоже прибавляю шаг и догоняю Максима.
– Ладно, будь по-твоему. Прости, слегка перегнул палку, признаю. И вообще, прибавь шаг, а то до темноты не успеем. Плетется тут еще такой, – ухмыляюсь я.
Краем глаза я вижу, как Максим улыбается.
Сейчас мы идем вдоль одной из многоэтажек по улице Вавилова. Когда до выхода на перекресток проспекта с Третьим транспортным кольцом остается не больше десяти метров, тело начинает знобить. Что-то не так?
До угла дома восемь метров. Чувство тревоги нарастает, однако я никак не могу понять, что именно меня беспокоит. Пять метров. Я стараюсь успокоиться и прислушиваюсь к своим чувствам. Три метра. Я сбавляю шаг и мысленно пытаюсь разобраться в себе.
Максим же, напротив, взвинчивает темп, и топот каблуков его ботинок эхом отзывается от стен соседних домов. Звук? Что-то не так со звуком… Один метр! Мерный гул со стороны улицы Академика Зелинского напоминает… Вот черт!
– Макс стой! – прошипел я и бросился вперед.
Я хватаю мальчишку за полу надетой на нем ветровки и дергаю на себя.
– Эй, какого…? – вскрикивает Максим и заваливается на меня.
Асфальт немилосердно бьет меня по заднице, а затем сверху придавливает Макс. Он хочет спросить еще что-то, но я зажимаю ему рот. Еще пару секунд парень пытается вырваться, но быстро успокаивается.
Я отпускаю его, и Максим медленно поднимается. Жестом прошу мальчика не шуметь.
– Слушай… – одними губами произношу я.
Мы оба замираем и прислушиваемся. Когда все звуки в переулке стихают из-за угла дома доносится тот самый хор голосов.
Сначала он кажется похожим на мерное гудение цикад, затем начинает походить на рокот работающего автомобильного двигателя, а через минуту уже оказывается ревом пламени в кузнечной печи.
– Аргрыхыр! – эхом разлетается рычание нескольких десятков гниющих глоток.
Я осторожно встаю на ноги, всем телом прижимаюсь к бетонной стене и выглядываю из-за угла дома. Зомби! Всего в полусотне шагов от нашего укрытия – перед подъездом жилого дома.
Ожившие мужчины и женщины различных возрастов и степени разложения бестолково снуют туда-сюда, однако от подъезда не отходят. Посеревшая кожа многих из них уже начинает отслаиваться, и то у одного, то у другого под истлевшей одеждой можно разглядеть островки неприкрытого мяса. У некоторых мышцы не выдержали натяжения и свисали неровными жгутами из зияющих прогалин. Что они там все забыли? Максим нетерпеливо потряс меня за плечо.
– Дай посмотреть! – шипит парнишка.
Я не спорю и осторожно отхожу вглубь переулка, уступая место Максиму. Он вытягивает шею и заглядывает за угол. Пускай смотрит, мне все равно нужно подумать, что делать дальше.
Макс говорил, что мы уже почти пришли. Значит, главное – не привлекая внимания, обойти этот мертвый митинг. В любом случае к зомби мы не пойдем, развернемся и прошмыгнем по параллельной улице…
– Андрей, – раздается отчаянный шепот Макса у меня за спиной, и я оборачиваюсь, – Андрей! Это дом моего дяди.
За день до катастрофы.
Я стою в кабинете психиатра и задумчиво смотрю в окно. Люди внизу словно муравьи. Некоторые из них спешат, другие едва плетутся, многие несут в руках кофе, и почти все уткнулись в экраны своих телефонов. Я перевожу взгляд на оконное стекло и вижу в нем свое отражение.
Лицо потеряло привычный пигмент и выглядит весьма бледным. Ну хоть прическа, как всегда, идеальна. За моим плечом на стене висит эта навороченная и уродливая прямоугольная пластина с цифрами. Массивные электронные часы показывают четыре часа дня, девятнадцатого мая две тысячи двадцать восьмого года.
Мои пальцы сами собой барабанят по стеклу и выдают тревогу. Боже, в каком же ужасном состоянии находятся мои ногти! Еще несколько лет назад я подумала бы, что сразу после запишусь на маникюр. Но сегодня меня это не беспокоит. Оконное стекло покрывается каплями внезапно налетевшего дождя, которые барабанят, вторя моему ритму.
Люди внизу кричат и прикрывают головы чем придется. Некоторые украдкой поглядывают наверх, стараясь разглядеть тучу, из которой разбушевалась гроза. Я проследила за их взглядами, но на небе ни облачка. Что за черт?
Я тяжело вздыхаю и отворачиваюсь от окна. Сейчас все мои силы уходят на то, чтобы перестать думать о другом. О том, с каким удовольствием я затолкаю снисходительную улыбку моего психиатра далеко в складки его двойных подбородков, чтобы он никогда больше не мог так кривить свой рот. Из меня вырывается еще один тяжелый вздох, и я пытаюсь ответить ему его же гримасой.
– Нателла Юрьевна, наш сеанс подходит к концу. И не могу не отметить, что мне отрадно наблюдать такой очевидный прогресс в вашем самочувствии, – психиатр взмахивает крупными ладонями.
Теперь я сдерживаюсь, чтобы не расхохотаться ему в лицо. Прогресс!? Я убила своего мужа три года назад, но обставила это как несчастный случай. Его рука в моей руке, и опасная бритва, зажатая в его собственной ладони. М-м-м… С тех пор я еще восемь раз видела уродов, что как один походили на моего мужа. Словно на их лицах застыла его опостылевшая маска.
С каждым разом я делала порезы все глубже и надеюсь, что следующему рассеку горло до позвоночника. Теперь и я привыкла носить маску. Маску скорбящей вдовы и ничем не примечательной женщины. Разве что элегантнее и утонченнее многих.
– Ну что вы, Виктор Дмитриевич! Все это только благодаря вам, – отвечаю я и немного жалею, что он совсем не похож на моего мужа.
– Тогда думаю, что мы можем на сегодня закончить, – продолжает он и тяжело встает, чтобы проводить меня до двери. – Запишитесь у моей ассистентки на следующую неделю для заключительного сеанса.
Оказавшись за дверью, я оборачиваюсь и пожимаю его потную ладонь. Думаю о том, что мне осталось терпеть его всего один сеанс, и на этот раз улыбаюсь абсолютно искренне. В окне за его плечом дождь прекратился так же быстро, как и начался.
– О, ну конечно! Думаю, это будет вторник. Надеюсь, у вас найдется для меня окошко? – уточняю я и, не дожидаясь ответа, захлопываю дверь перед его носом.
Я не рассчитала силы, и массивная латунная ручка с грохотом врезается в дверной косяк.
– Говори, мразь! – рявкнул на меня здоровенный детина и нанес новый удар. – Я же тебя убью, падла, если будешь и дальше молчать. Знаешь, что Старший делает с такими упертыми гандонами, как ты? А ну говори, гад!
Следующий удар рассекает мою левую скулу, и кровь брызнула на моего мучителя. Его руки и без того красные по локоть, но последний хук выбивает на нем небольшой фонтан. Садист совсем выдохся и тяжело дышит. Двухметровый амбал отступает от меня на шаг и открывает обзор на зеркало, стоящее у стены напротив.
Выгляжу я, прямо скажем, неважнецки. Из одежды на мне оставили только цепочку с крестиком и трусы, которые теперь, как и большую часть моего тщедушного тела, покрывают кровавые брызги. Я никогда не отличался развитой мускулатурой, про таких, как я, скорее обычно говорят «долговязый» или «нескладный».
Сильнее всего пострадало лицо: правый глаз опух и заплыл, а из рассеченной скулы сочится кровь. Я тут не так давно находился в вертолете, который ракетой сбили – так вот, после падения и то лучше выглядел. Я ухмыляюсь, и широкий кусок скотча, запечатывающий мой рот, изгибается.
Интересно, этот отморозок недалекий так и будет меня просто лупить или все-таки додумается клейкую ленту снять. Даже если б захотел, не ответил этому костолому.
– Ну все, ты меня достал! – мужчина совладал с дыханием и снова кричит на меня. – Раз говорить ты не хочешь, то пришло время отрезать от тебя что-нибудь. Посмотрим, как запоешь после этого!
С этими словами двухметровый бандит со всей силы бьет меня ногой в грудь, и я отправляюсь на пол вместе со стулом, к которому привязан. Из-за скотча я и так еле дышу, но в этот момент растерял последние остатки кислорода. Комната погружается во тьму, но, к сожалению, сознание быстро возвращается ко мне.
Кажется, передышки не будет. Я силюсь восстановить дыхание и втягиваю носом провонявший кровью и потом затхлый воздух. Когда мне это наконец удается, я вижу прямо перед лицом широкое лезвие охотничьего ножа.
– Кабздец тебе, педик верующий! – рявкнул детина и оттягивает мое ухо в сторону. – Сначала я отрежу тебе одно ухо, потом…
– «Сначала» скотч у него сними, дегенерат комнатный! Как он тебе ответит, если ты ему харю всю замотал? – раздается в пыточной суровый мужской голос.
– С-с-старший, ты? А чего я, я ж для дела! Я уже много чего узнал, осталось совсем немного его дожать, – здоровяк быстро совладал с эмоциями и вытянулся по струнке, выпустив из своей ручищи мое ухо.
Я скосил глаза так сильно, насколько это возможно, и смог рассмотреть единственный вход в пыточную комнату.
В дверном проеме стоит тот самый немолодой бородатый мужчина, которого я чуть не подстрелил сегодня днем. Тогда я принял его за командира, бригадира или попросту главаря местных бандитов… и, кажется, не ошибся.
Левую бровь мужчине заменяет неровный шрам, который змеится по лысому черепу к старой рваной ране на его ухе. Мужчина нахмурился, и шрам изогнулся еще сильнее.
Я своими глазами видел, как он отдавал приказы людям, оккупировавшим территорию старого троллейбусного депо. Они перегоняли связанных пленников из одного здания в другое, подгоняя их автоматами, словно скот. Где-то здесь у них в плену и мои новые друзья… и моя Аня.
– Да ты что?! – смеется тот, кого называли Старшим. – И что же тебе удалось выяснить?
– Ну это… Он с религиозниками! Ну, то есть, он один из тех святош, которые наших ребят положили. Вон видишь, у него крестик на шее? А еще у него с собой снайперка была, здоровенная такая! Серьезное оружие, уверен, из него нашу группу и расстреляли, – выпалил бандит.
Здоровяк указывает острием ножа на мою снайперскую винтовку, которую сам и поставил в дальнем углу комнаты. Старший проследил за тем, куда указывает мой мучитель, потом снова осматривает двухметрового мужчину и только потом опускает взгляд на меня.
– А ну, поставь-ка его вертикально, – просит бородач.
– Как поставить? – переспрашивает детина.
– Да на ножки стул поставь – как было сделай, дубина! Где вас только таких делают? – качает головой Старший и, когда мужчина подчиняется, обращается ко мне: – Ты один из тех протестантов недоделанных, что моих ребят вчера покрошили?
Рот от кляпа мне все еще никто не освободил, и я просто отрицательно помотал головой.
– Гляди-ка, Колян, башкой вон машет. Говорит, брешешь ты без зазрения совести. Как падла последняя, врешь мне в лицо! – рявкнул Старший и медленно зашагал по комнате.
– Старший, ты чо?! Я бы никогда! Это он спецом звездит, мне отомстить так хочет, – с этими словами здоровяк снова поворачивается ко мне и замахивается на меня ножом.
– А ну-ка стой! Зубочистку свою мне оставь и вали отсюда к остальным. Ну все самому приходится делать, – тяжело вздыхает Старший.
Детина застыл, но спорить со шрамированным дядькой не стал. Бессилие и страх отчетливо читались в выражении лица перекачанного мужика, и нож в его руке тотчас опустился.
Что же этот бородач делает со своими подчиненными, что даже такой амбал его боится? Что-то мне расхотелось, чтобы этот, перепачканный с ног до головы в моей крови, двухметровый садист оставил меня один на один со своим боссом.
Старший забирает охотничий тесак и даже не оборачивается, когда амбал, понурив голову, покорно покидает комнату.
Я решаю показать, что не боюсь этого бородатого «хипстера», и в упор уставился на него. Моя решимость ничуть не смутила мужчину со шрамом, и он приближается ко мне, улыбаясь во весь рот.
– Значит, говоришь, что не знаком с набожными кретинами из того барака на окраине? – спрашивает Старший, подняв нож так, что его острие указывало в потолок. – А зачем ты тогда пришел к моему дому со снайперской винтовкой? Голубей на ужин решил настрелять?
Он смотрит не таясь и словно насмехается надо мной. Старший посмотрел на нож в своей руке, и я автоматически проследовал за его взглядом.
О проекте
О подписке
Другие проекты