Дома они появлялись лишь на два выходных дня, да и то, только чтобы переночевать и пожевать мамкиных блинов да похлебать домашних щей.

Интернат, улица, вокзал — стали их настоящим домом.

От пережитого шока при виде всегда строгой матери, стоящей перед ним на коленях и умоляющей сына не стрелять в иконы — Серёжка долгое время не прислушивался к голосу, периодически появляющемуся у него в голове и нашептывающему какие-то однотипные фразы. А еще через год он напрочь забыл о нём, живя своей деревенской, пацаньей жизнью, болтаясь по станции с такими же сорванцами, летом купаясь в озерах и речке Пашенке, обворовывая сады дачников, а остальное время проводя в школе-интернате…

Глава 2

«Окружающие не только избавляют от недостатков,

но и наделяют ими».

Христианское высказывание

Многое произошло в жизни деревенского пацана – повзрослевшего парня, отслужившего в рядах советской армии мужчины, за десять последующих лет, прежде чем он снова стал «рабом лампы», прежде чем он снова выпустил джина наружу из своего нутра, отдав ему на откуп всего себя, всё свое тело, всю свою душу.

Почти десять лет Серёжка не вспоминал ни о том голосе, ни о том состоянии, с которым он успел познакомиться и в которое он погрузился, убегая из дома и стреляя по материнским иконам летом 1975 года, когда 8 марта 1985 года, находясь в гостях у семьи своего друга — Николая Бусова, совместно с ними празднуя ставший любимым и всенародным международный женский день, вновь его мозг наполнила та неутолимая злость, а душу окутало, заволокло едкое и ядовитое облако ненависти по отношению к своему близкому товарищу, которого он не жалея, осознанно решил зарезать прямо на глазах его беременной жены, втыкая ему нож под самое сердце…

Однако, вернёмся к событиям 8 марта 1985 года, страниц эдак через несколько, в следующей главе и посмотрим в глаза «Окаянного» глазами его друга, стоящего напротив него с колотой раной под самым сердцем и не узнающего в нём того самого Серёгу, с которым их свела судьба первого сентября 1978 года, с которым они провели пять отчаянных лет своей жизни. Пока же окунёмся в водоворот подросткового бытия пригородных пацанов конца прошлого столетия…

~ ~ ~ ~ ~ ~ ~

После окончания восьмилетки в школе интернате станции Мочище, выбора особого у Серёжки не было — ГПТУ № 61 или ГПТУ № 10.

Шестьдесят первая «шарага», где в основном обучали на сварщиков и токарей, была самая близкая территориально к станции Мочище, от которой мимо училища ходил рейсовый автобус и добраться до неё можно было всего лишь минут за двадцать. Либо пару остановок на электричке до станции Иня – Восточная и там уже пешочком также минут двадцать ходу.

Десятое училище находилось дальше, в самом сердце города, готовило железнодорожников–слесарей по ремонту электровозов, электриков, помощников машинистов.

Добираться до училища нужно было на электропоезде до конечной станции — железнодорожного вокзала Новосибирск-Главный, рядом с которым, буквально в двухстах метрах, и находилось учебное заведение.

При выборе будущей профессии для Серёжки Евсюкова сложились сразу три равнозначные и убедительные причины сдать документы именно в ГПТУ № 10: во-первых, он ещё помнил и любил своего отца, всю сознательную жизнь проработавшего на железнодорожной станции; во-вторых, сам Мочищенский вокзал и прилегающие к нему пути, платформы, переходы, механизированные и грузовые дворы и участки стали пацану как будто вторым домом, в котором он проводил времени больше точно, чем в родных стенах материнской лачуги, а ещё его единственный на тот период закадычный друг и одноклассник по школе интернату — Вадик Сибдаминов собирался стать помощником машиниста, а в будущем и самим машинистом железнодорожного транспорта — профессия, которая пользовалась спросом, почетом и уважением среди населения конца прошлого века с достойным заработком с выделением общежития для молодых специалистов и обеспечением в последующие годы полноценным жильём.

К тому же в училище для студентов было бесплатное форменное обмундирование-униформа, такая же, как у настоящих машинистов поездов и проводников пассажирских вагонов — брюки и пиджак тёмно-серого цвета, чёрные ботинки и серая рубашка, фуражка с такой «красивенной» кокардой, а в зимний период — драповое пальто, тёплые ботинки и шапка-ушанка.

А ещё бесплатный проезд на всех видах железнодорожного транспорта ну и одноразовое питание — обед в ведомственной столовке по талонам эпохи построения социализма в отдельно взятой стране.

В общем, рассказы Вадика о перспективах учёбы в десятой шараге и последующей работе машинистом с проживанием в общаге почти в центре города — дискотеках, девчонках, самостоятельной и уже взрослой жизни — убедили Серёжку лучше, чем кто или что-либо.

Вадик был его настоящим дружбаном, начиная с двенадцатилетнего возраста, когда Серёжка и очутился в школе-интернате.

Сибдаминов жил в бараке железнодорожников, близ вокзала вместе со своей матерью — мелкой, неухоженной женщиной непонятного возраста — местной пьянчугой. Про своего отца он никогда никому не рассказывал, и никто из его окружения ничего о нём толком не знал, но глядя на его мать, всем окружающим было понятно, что лицом и телосложением парень пошёл в батю.

Вадик был крупным для своего возраста, физически крепким и развитым, в отличие от своих сверстников, в том числе и малюсенького Серёжки.

Уже в пятнадцать лет Вадик шатался по местным дискотекам, заигрывал с девчонками, пристрастился к алкоголю.

Мелкий Серёжка был при великане Вадике, как теннисный мячик при ракетке. Таскался за ним, как ниточка за иголочкой. Вадик же никогда не обижал малахольного дружка, привыкнув к нему, как к родному младшему брату, которого у него никогда не было.

Первого сентября 1978 года оба стояли на площадке возле училища вместе с парой сотен таких же пятнадцатилетних пацанов, вновь зачисленных студентов ГПТУ. Настроение у всех было приподнятое. В организованной толпе молоденьких железнодорожников, выстроенной уже опытными старшекурсниками в две шеренги буквой «П» вдоль входа в главный корпус училища, чувствовалось, осязалось возбуждение. В воздухе открыто витало ощущение праздника. Многие были одеты в белые рубахи и вперемешку с тёмными брюками напоминали организованное стадо зебр.

— Смотри Серёга, — обратился Вадим к другу.

— Видишь того лопоухого, — он показал пальцем в сторону худенького патлатого паренька с вьющимися как у настоящего египтянина волосами и крупным носом, стоящего в первом ряду с левой стороны от них.

— Ага. И чё?

— Этот пацан наш, мочищенский. Я точно знаю, он где-то в двухэтажках живёт, за сельпо. Надо будет подойти, познакомиться. Всё равно вместе ездить будем на электричках из дома на учёбу и обратно.

— Ну ладно, — ответил Евсюков…

Еще через тридцать минут после радужного и пафосного приветствия руководства училища в адрес молодых железнодорожников, чьими усилиями наша могучая держава обязательно должна была проложить свой путь по рельсам и шпалам к счастливому и светлому будущему и ворваться в эпоху всеобщего коммунизма на планете, оба пацана подошли к патлатому мальчишке.

— Привет, — обратился к нему всегда шустрый и нахальный Вадик. — Ты же из Мочище?

— Привет, — парень широко улыбнулся и протянул руку обоим парням.

— Да. Николай, — представился он.

— Земляк! – откликнулся Сергей и пожал руку Николаю. — Мы тоже мочищенские. А почему я тебя там раньше не видел?

— Да я всего год живу на станции. Мы до этого с семьёй жили в селе Мочище. А тут отцу квартиру дали. Ну, мы и переехали. Отец у меня тоже железнодорожник.

— Ну и отлично, – встрял в разговор Вадим. – Втроём веселее будет добираться туда и обратно с учёбы.

— Замётано! — улыбнулся Николай.

— А вы в общаге не хотите поселиться? — спросил он у своих новых знакомых, так внезапно появившихся перед ним и, как оказалось позже, не зря ворвавшихся в его обновлённое и уже студенческое житие.

— Тут в общежитии можно жить также втроём в комнате и кататься никуда не нужно будет.

— Да мы только «за», — ответил за обоих Вадик.

— А форму, когда нам выдадут, не знаешь? — спросил его Серёжка.

— Да разберёмся. Голыми точно не оставят.

Все трое рассмеялись и пошли в аудитории училища…

Общага училища, располагалась за паутиной железнодорожных путей, на улице Владимировской в скромном местечке под немудрёным названием Нахаловка.

Микрорайон возник в начале двадцатого века между железнодорожными путями и рекой Обь и был хаотично застроен частным сектором, в котором селились приехавшие сюда в поисках работы на железной дороге. В скором времени здесь стали появляться различные «притоны» и «малины», место становилось криминальным. Нахаловка являла собой странную смесь из черт суеты индустриального города и уклада сельской, патриархальной жизни, которую перенесли сюда переселенцы из сёл и деревень.

Жители Нахаловки работали на железной дороге и расположенных поблизости нефтебазе, масло- и спиртзаводах. Население трущоб держало в хозяйстве птиц, коров, свиней, которых кормили отходами спиртзавода.

Так продолжалось почти сто лет вплоть до наступления нового тысячелетия.

Именно в таком месте и располагалась общага десятой шараги железнодорожников.

Поначалу весёлая мочищенская троица с огромным оптимизмом встретила новость о заселении их в одну комнату и даже успела обмыть украденной Вадиком у матери бутылкой самогонки своё новоселье. Однако похмелье наступило достаточно быстро, когда в один из праздных вечеров в общаге появились местные «блатари».

Трое ещё молодых, но не раз уже отсидевших урок зашли в общежитие с пустой трёхлитровой банкой в руках. Все были изрядно пьяны.

Самый маленький и борзый из них, по кличке «Шатун», подошёл к столу дежурного по общежитию, поставил банку на стол и кивнул головой остальным уркам.

Те, беспрекословно подчинившись его невербальному приказу, начали заходить в комнаты первого этажа и выгонять первокурсников в коридор.

Когда толпа испуганных подростков собралась в коридоре — Шатун произнёс:

— Слушать меня сюда внимательно, шныри — мы сейчас выйдем «курабахнем» на крылечко, а вы тем временем «капусты настрогаете» в кубышку. Если я вернусь, а тут будет пусто или мало, то Слон и Мося вам всю требуху вывернут наизнанку… усекли?

Шатун говорил тихо, уверенно, чуть вытянув голову вперёд и наклонив её в правую сторону.

За его плечами возвышались два амбала со странными кличками — Слон и Мося, которые при упоминании их «погонял» заулыбались во весь рот жёлтыми, прокуренными зубами.

Слон достал из кармана нож-выкидуху и молча провёл им по своему горлу, имитируя порез.

— Часики тикают, — вставил своё слово Мося писклявым голосом, резко диссонирующим с его крупной фигурой, и вся троица вышла на крыльцо общежития.

Испуганные пацаны переглянулись между собой, и все вместе, как будто сговорившись, изумлённо посмотрели на стоящего в стороне дежурного по общаге старшекурсника, словно спрашивая его разрешения, и не увидев в его лице какой-либо подмоги или даже уверенности, а лишь страх и сочувствие — молча потянулись по своим комнатам, выгребая из карманов и сумок заначки с ассигнациями в виде рублёвых бумажек и мелких монет достоинством от пяти до двадцати копеек.

— И часто такое бывает здесь? — спросил Вадик у старшекурсника, дежурившего «на тумбочке».

— Ну, часто не часто, но бывает, что заходят, — со вздохом ответил старшекурсник. — В основном молодежь и щиплют. Могут ещё и на улице подкараулить или на ж/д путях поймать.

— А если их отмудохать? Нас-то больше, — не унимался недовольный складывающейся ситуацией первокурсник.

— Тогда вся Нахаловка поднимется, — ответил дежурный. —Так уже было, два года назад, они на ножи всю общагу подняли, и даже милиция не помогла. Отхерачили всех и даже преподавателям, кто тут живёт, и администрации досталось. Поэтому терпим. Этот — Шатун, вообще безбашенный. Ему лет тридцать, а он уже сидел три раза, начиная с малолетки. А эти две гориллы постоянно с ним трутся.

Вернувшись, троица блатных забрала кубышку с данью, прошвырнулась по комнатам пацанов, выгребла их шмотки и забрала с собой кое-какие припасы, привезённые деревенскими пацанами из дома — то были найденный шмат солёного сала, банка квашенной капусты и пара консервов.