– Мать! – произносит отец, резко кашлянув. Взгляд его суров. – Ты это… – трёт ладонью подбородок. Видно, хочет, что-то сказать, но, похоже, не считает удобным при сыне. Помолчав, ворчит: – То ей наливай, а то болтовню на полчаса развела.

– А что я такого сказала? Так, просто… Подумаешь, поинтересовалась девчонка, где парень работать будет…

– Мать!

– Ой, ну, ладно, ладно, – произносит она примирительно. – Погляди-ка, Денис, какой отец у нас сегодня строгий. К чему бы, а? – качает головой. – Так что ж это мы? – спохватывается, суетливо подхватывает стопку. – Ну, давайте, что ли, выпьем. Вы-то ещё посидите, а я пойду, прилягу, на дежурство мне в ночь. Да, Дениска, ты вечерком-то к бабушке загляни. Ждёт небось…

…Мать ушла в спальню, а Денис с отцом остались для продолжения банкета. Денис жуёт, налегает на домашние разносолы. А отец к еде не притрагивается. Задумчив. По лбу его гуляют складки. Губы едва заметно движутся, словно беззвучно говорит о чём-то.

– Вот что, сын, – произносит он, наконец, вслух, – скажи мне, что делать собираешься.

Положив вилку на край тарелки, Денис сообщает:

– На работу устроюсь.

– Куда, если не секрет.

– В школу хочу попробовать.

Отец награждает его долгим пристальным взглядом.

– В свою, что ли, в первую? – уточняет.

– Ну да, попытаюсь. Не возьмут, тогда во вторую пойду.

Отведя взгляд, уперев его в стол, отец говорит:

– Значит, учителем будешь.

– Ага.

– Что ж… Нужное дело. Полезное.

Наполнив две стопки водкой, отец поднимает свою.

– Ничего, сын, прорвёмся. А мать… Ты на неё внимания не обращай. Своим умом живи. Жизнь, она всё на свои места расставит.

…К семи часам вечера, Денис вдоволь насиделся за праздничным столом, наобщался с отцом и даже успел вздремнуть в своей комнате. А в начале восьмого отправился к бабушке. Живёт она в частном секторе, на противоположном конце города. Дом её виден издали: барачного типа, длинный и приземистый, крыт черепицей и обнесен невысоким дощатым забором. Над крышей высокая печная труба. На фоне свежевыбеленных стен выделяются ярко-синие резные наличники. Когда-то был он на две семьи, но лет десять назад хозяева второй половины переехали к детям в Москву, и дом целиком отошел бабушке.

Денис подходит к калитке, дёргает за ручку. Закрыто.

– Что, нет Петровны? – звучит у него за спиной дребезжащий старушечий голос.

Обернувшись, Денис видит перед собой пухлую бабулю не по-летнему укутавшуюся в потрёпанного вида осеннее пальто до пят. Из-под его полы торчит носок валенка.

– Нет, – отвечает Денис.

– Всё ходит где-то, – ворчит бабуля, теребя кончик вязанного шерстяного платка, покрывающего её голову. – Ходит… Никогда не застанешь. И что у неё за дела такие? – вопросительно смотрит на Дениса.

Тот пожимает плечами.

– А ты, стало быть, внук?

– Ага.

– Помню-помню… Вот такусенький был, – ладонью бабуля отмеряет на уровне пояса. – Помню, конфеты любил… «Алёнка», «Мишка косолапый», чтобы шоколадные, значит. Придёшь ко мне: «Баб Дусь, конфету дай!».

Денис пытается припомнить описываемые бабулей события, но не выходит.

– А я тебе, – продолжает бабуля тем временем, – «Нету конфет». А ты мне серьёзно так: «Не приду больше!» Ну что тут поделаешь? – смеётся она жиденьким старческим смехом.

Посмеявшись, она прикрывает глаза и принимается беззвучно жевать губами и легонько покачивать головой. Продолжается это так долго, что Денис уже начал сомневаться: не заснула ли она? Наконец, бабулины глаза приоткрываются, а губы, пожевав ещё немного, выдают:

– Однако ж, где это бабка твоя шлындает? Неугомонная. Хотела я у неё «Пирацетамом» разжиться, да видно не судьба. Пойду. Ежели дождешься, скажи, баба Дуся заходила. Утром ещё зайду. Пораньше, чтобы застать.

Неуверенно потоптавшись на месте, она уходит тяжёлой шаркающей походкой. А Денис, дождавшись, пока она скроется из вида, в один приём перемахивает через забор. Не успевает он приземлиться по ту его сторону, как слышит окрик:

– Эй! Это кто там безобразничает?! Сейчас милицию позову!

Денис узнаёт бабушкин голос.

Отперев калитку, он спешит выглянуть за забор, показаться бабушке на глаза, а то ведь она такая: сейчас шум поднимет.

– А! Вот это, значит, кто пожаловал! – произносит бабушка, близоруко щурясь. Лицо её озаряет улыбка. – А я уж было подумала, вор забрался.

– Привет, ба! – приветствует её Денис. – Баба Дуся к тебе заходила только что. Завтра ещё придёт.

– Хотела чего? – осведомляется бабушка, проходя в калитку, всё ещё улыбаясь. Денису кажется, будто улыбка её глубоко завязла в морщинах, на щеках и вокруг глаз, и не в силах вырваться.

– «Пирацетам» какой-то. Сказала, что завтра утром зайдёт.

– Ну, пусть приходит. Выходной у меня завтра…

– В смысле? – удивляется Денис. – Ты что, на работу устроилась?

– Да ну, что ты, что ты! – скороговоркой сыплет бабушка. – Это я так… – на пару секунд она запинается. – Просто никуда завтра не пойду, вот и всё. Какая там работа? Наша работа теперь стариковская – на печи сиди, семечки лузгай.

От калитки по выложенной красным кирпичом тропинке они идут к крыльцу. По одну сторону тропинки клумба с цветами, по другую – картофельная плантация.

– Картошка в этом году уродится хорошая, – сообщает бабушка на ходу. – По всем приметам. Ежели погода не подведёт, конечно. Вон какая растёт, одно загляденье. Выкопать-то поможешь?

– А то!

– Лучше уж тебе заплачу, чем постороннего нанимать…

– Ба, какие деньги?

– Самые обыкновенные. Иль не найдёшь куда потратить? – лукаво интересуется бабушка, ступив на крыльцо через пару невысоких растрескавшихся ступенек.

– Были бы деньги…

– То-то и оно… – тихо произносит бабушка, ворочая ключом в навесном замке. Замок массивен, чем-то скрежещет в своём нутре.

Запах этого дома Денису ни с чем не спутать: старое дерево, луковичная шелуха, соленья, высушенные травки и что-то ещё тонкое-тонкое, дразнящее-сладкое. Как только раскрылась дверь, всё эти ароматы разом ударили ему в ноздри. Даже слегка голова закружилась.

Через просторную прихожую по древним, тканным в ручную дорожкам они прошли в большую комнату. Там всё, как всегда: в центре длинный стол и приставленные к его бокам стулья; у стен старинная мебель ручной работы; на подоконнике за полупрозрачными шторами горшки с цветами.

– Сейчас ужинать будем, говорит бабушка, облокотившись на спинку стула, – только отдышусь немного и что-нибудь соображу.

– Ба, я не хочу. Целый день за столом…

– Ну, чаю-то со мной выпьешь?

– Чаю выпью.

Спустя минут пятнадцать-двадцать на столе появился пышущий жаром электрический самовар, по-старинке увенчанный заварочным чайником, чашки, блюдце с вишнёвым вареньем и тарелочка с сушками. С неожиданно нахлынувшей теплотой Денис вдруг вспомнил, как когда-то, когда ещё был жив дед, они собирались здесь всей семьёй и пили чай. Правда, самовар был настоящий, с дымком. Дед долго и тщательно топил его на крыльце, а Денис, сидя рядом на ступеньке, запоминал, что и как нужно делать. После ухода деда и до недавних пор топил самовар отец. А когда заболели ноги и тяжело стало ходить к тёще на чай, той пришлось приобрести самовар электрический. Без самовара чаепитие она не представляет: «Баловство одно», – говорит.

Действуя не спеша, размеренными, отточенными годами движениями бабушка наливает заварку в чашки, разбавляет кипятком. Денису невольно вспоминается чайная японская церемония. Чай они пьют молча. Он неизменно крепок и душист: бабушка никогда не забывает добавить в него какую-нибудь травку. Денис хрустит сушками, обмакивая их в варенье.

– Представляешь, – говорит бабушка, когда чашка её опустела, – Ярослава, приятеля твоего школьного, по дороге домой встретила. Пьянищий… – качает она головой. – С дружками какими-то. Все, как один, на лицо бандиты. Вернулся, стало быть. Помнишь его?

Денис кивает, тянется за очередной сушкой.

– А ведь какой парень был, – вздыхает бабушка. – А теперь… Выходит, бандитского полку в нашем городе прибыло? Или, – вопросительно смотрит на Дениса, – думаешь, исправится?

Денис пожимает плечами. Ярик на этот вопрос уже ответил. Ему ответил. Надо ли знать об этом ответе бабушке? Пожалуй, лучше промолчать, решает он, а то ещё разволнуется.

– Вот бы исправился, – продолжает бабушка. – А то сейчас начнёт: сперва копейку с прохожих сшибать, потом ещё чего удумает, а там и до убийства не далеко… Пойдёшь этак вечером, а он тебе: «Гони, бабка, деньги!» Кстати! – спохватывается она. В руках её появляется тряпичный кошелёк на молнии, пёстро обшитый бисером. – Пенсию ж получила. Ну-ка… – расстегнув кошелёк, она отсчитала несколько купюр, протягивает внуку: – Держи, матери передашь.

Рука Дениса замирает на полпути к купюрам. Его вдруг захлёстывает волной стыда. Обжигает. Особенно сильно достаётся лицу: щёки и лоб буквально раскаляются. Денис ловит себя на мысли, что ни что на свете не заставит взять его эти деньги, ведь он, здоровый лоб, должен помогать родителям, а не старушка-пенсионерка.

– Да что это ты, внучок? – слышит он бабушкин оклик. – Не заболел ли? Вон как раскраснелся.

– От чая, – находит Денис, что соврать. – Горячий.

– Так деньги-то бери. Матери передай. Отцу она что-то для лечения купить хотела.

Последний раз, думает Денис, пряча рубли в карман, дальше всё сам. А сегодня – последний раз, для отца…

***

На следующий день Денис проснулся около восьми утра. До десяти валялся в кровати, размышляя о том, как жить дальше. Однозначно, нужно как можно скорее устроиться на работу. Завтра понедельник, завтра он и решил приступить к активным действиям: отправиться в первую городскую школу на собеседование или что там должно быть, чтобы его приняли на должность учителя иностранного языка. С иностранным у него проблем нет: свободно владеет английским, немецким, французским – стандартный набор по университетской программе; а так же неплохо знает итальянский – освоил по собственной инициативе. Лишь бы приняли, лишь бы было место.

С чистой совестью отложив на завтра проблему трудоустройства, Денис позавтракал и посвятил день прогулкам по городу. Сначала прошелся до центральной площади, там, у городского ДК, встретился и перекинулся парой фраз со смутно знакомым ему по школе парнем, лениво потягивающим пиво из алюминиевой банки. Простившись с ним, отправился в соседний скверик. Там перекинулся ещё парой фраз с другим парнем, так же смутно знакомым и так же потягивающим пиво. Прошел через сквер, разглядывая потрёпанные временем и отдыхающими лавочки. В некоторых выломаны одна или две доски, на других облупилась краска, на третьих видны следы грязных ботинок. Над лавочками склоняются высушенные солнцем кусты. Земля под ними растрескалась от жары, засыпана окурками, фантиками и упаковками из-под чипсов. В глубине кустов поблескивают пивные бутылки. После московской чистоты, старательно поддерживаемой дворниками-таджиками, местная уличная неопрятность «царапает» глаз.

На выходе из сквера, у притулившегося под развесистой сосной пивного ларька, Денис сталкивается с Ярославом. Ярик потрёпан, его джинсовый костюм измят и запылён, сидит мешковато. Выражение лица болезненно. В одной руке Ярослав держит тлеющий окурок, в другой – полупустую бутылку пива. Заметив Дениса, кивает. Произносит хрипло и устало:

– Здарова. Будешь? – протягивает бутылку.

– Неа, – мотает головой Денис. – Ты чего такой, тебя валяли?

Ярик подносит к губам бутылочное горлышко. Делает несколько глотков. Стекло выстукивает дробь на его зубах. Тяжело вздохнув, он прикладывает бутылку ко лбу.

– Вполне может быть, – отвечает, морщась. – Вчера с братвой забухали конкретно. Где был, что делал – ни хрена не помню. На лавке проснулся.

Несколько минут они стоят молча. Денис разглядывает ассортимент на витрине ларька: пиво, опять пиво, коктейли и ещё пиво, а так же стандартный набор закусок к нему. Зашвырнув в кусты опустевшую бутылку, щелчком отправив вслед за ней окурок, Ярик бросает в окошко ларька:

– Шесть бутылок давай… Гулять, так гулять, – добавляет, отсчитав купюры. – Ну, что, Дениска, айда купаться?

Местная речка по сравнению с той же Москвой-рекой не широка, но зато куда как чище. Правый берег крут. Под ним сразу глубина метра три. Течение быстрое. Кое-где по пологому левому берегу разбросаны пляжики – грязновато-жёлтый песок вперемешку с мелкими камешками. На один из таких пляжей, за городом, они и пришли.

Ярик, не раздеваясь, плюхнулся на песок, а Денис присел рядом, предварительно скинув одежду. Откупорили пиво, сидят, пьют. Пиво прохладное, под пекущим солнцем пьётся отлично. Над речкой, сносимые несильными порывами ветра, переваливаясь с крыла на крыло, кружат чайки, перекрикиваются. Изредка какая-нибудь стремительно обрушивается на воду и взмывает вверх, зажав в лапках рыбку. На противоположном берегу пестреет цветами луг, за ним шумит листвой лес. Красота! Можно смотреть и слушать часами, не отрываясь.

Незаметно они «уговорили» по две бутылки. Дениса разморило, сознание его как бы подёрнулось туманом, крики чаек доносятся будто сквозь вату. Ярик, судя по выражению лица, тоже захмелел. На его лбу от жары выступила испарина. Медленно раскачиваясь из стороны в сторону, вялыми плохо скоординированными движениями он стаскивает с себя джинсовку. Долго возится с рукавами, из которых никак не желают вылезать руки. Намучавшись, наконец отшвыривает куртку в сторону. Та шлёпается на песок…

– Бля… – вдруг выдыхает Ярик хрипло. Глаза его округляются, лицо мертвенно бледнеет. Сорвавшись с места, он на карачках бросается к куртке, лихорадочно теребит её. На песок падает небольшой чёрный предмет. Ярик мгновенно подхватывает его. Теперь Денис отчётливо видит: в руке Ярослава зажат миниатюрный, наверное, дамский пистолет.

– Бля… – повторяет Ярик, но уже не испугано, а с явным облегчением. – Как только ночью волыну не просрал… Тогда всё… Вилы… – вилкой из указательного и среднего пальцев Ярослав тычет себе под подбородок…

Денис смотрит на пистолет настороженно, подсознательно чувствует исходящую от оружия опасность.

– Заряжен? – спрашивает тихо.

– А то! – усмехается Ярик.

– Откуда?

– Братва подогнала! А вообще… много будешь знать, долго не проживёшь, – произносит Ярослав каким-то нехорошим тоном, заставляющим Дениса легонько вздрогнуть.

– Да ладно тебе, не ссы, – смеётся Ярик, заметив его реакцию. – Шучу.

– В каждой шутке…

– Это точно, – не даёт договорить Ярослав, пряча оружие в карман джинсовки.

После сцены с пистолетом купание не задалось. Денис для вида окунулся разок и засобирался домой, сославшись на то, что обещал помочь отцу – в чём помочь он уточнять не стал, впрочем, Ярик и не пытался расспрашивать. Расстались они, как только покинули пляж. Денис отправился в город, а Ярослав побрёл по тропинке вдоль реки, на ходу сшибая носками кроссовок одуванчики.

До позднего вечера Денис бродил по городку, домой не тянуло, а что там делать? Можно, конечно, помочь отцу с его поделками, но что вдвоем браться за то, с чем и один справляется? На улице хорошо: тепло и сухо. Гулять по такой погоде, пусть даже и в одиночку, одно удовольствие. И он гулял: не спеша шествовал по знакомым с детства улицам и невольно сравнивал их с московскими. Последние выигрывали и в чистоте, и в оформлении, и… в общем, во всём… Но эти-то свои, родные, а своим многое можно простить.

***

Утро понедельника выдалось таким же безоблачным и тёплым, как воскресное. Выйдя из дома в 8:00, отягощённый лишь пакетом с документами, к 8:15 Денис уже стоял на школьном крыльце. Это давняя привычка, так у них с Яриком было условлено с десятого класса (именно в десятом они сдружились) – приходить к 8:15. Начало уроков в половине девятого и целых пятнадцать минут можно было поболтать о том, о сём или, чего теперь скрывать, перекурить, забившись куда-нибудь подальше от глаз преподавателей. Как оказывается, привычка не забылась, Денис с удивлением обнаружил, что и сейчас ждёт появления Ярослава. А ещё обнаружилось, что он волнуется, как школьник перед выпускным экзаменом. «Возьмут ли, есть ли место, а если возьмут, справлюсь?», – такие вопросы роились в его голове, пока, ожидая оставшиеся до половины девятого минуты, переминался с ноги на ногу у двери. За это время мимо него никто не прошел, впрочем, чему удивляться? Лето, каникулы. Стоило ли и ему приходить в такую рань? Наверняка в школе ещё ни души…

Дверь, однако, оказалась не заперта. Открылась легко, едва только он потянул за ручку. Петли издали громкий протяжный скрип и на Дениса пахнуло густыми тяжёлыми испарениями масляной краски. Такие витают летом едва ли не в каждой школе. Ремонт. Подкрашиваются полы и стены, окна и подоконники. К запахам краски ощутимо подмешан «аромат» побелки.

Пройдя вестибюль и миновав ещё одну дверь, сразу за ней он лицом к лицу столкнулся с уборщицей бабой Тасей – сутулой старушкой, повседневно облачённой в потрёпанный выцветший халат. Она и вне школы в нём ходит. А может, их у неё несколько? Сколько Денис помнит, баба Тася бессменно работала в школе: мела, мыла и иногда беззлобно гоняла мокрой тряпкой расшалившуюся ребятню. А ещё баба Тася подрабатывает здесь же ночным сторожем.

– Куды? – сурово спрашивает она, подбочениваясь, всем своим видом давая понять, что мимо неё просто так не проскочишь.

– К директору.

– В отпуску.

– А завуч?

– Нету ищо.

– А когда будет?

– Они не докладают.

– Я подожду, – сообщает Денис.

– Ты отец чей, чи брат?

– Да нет, – улыбается Денис. – На работу пришел устраиваться.

На лице бабы Таси появляется выражение неподдельного изумления.

– Сюды? – спрашивает она, всплеснув руками.

– Да, – кивает Денис.

Услышав подтверждение, уборщица отступает на шаг и, слегка откинув назад голову, несколько секунд, прищурившись, рассматривает его.

– Ой, чего ж это я, старАя, тебя но пороге держу! – восклицает она наконец. – Проходи-ка, проходи, – прихватывает его за рукав, словно боясь, что убежит, и тянет за собой к стоящему неподалёку столику школьной вахты. – Присядь-ка, милок, – пододвигает ему стул, – обожди, а я сейчас чайку.

Исчезнув в школьных недрах, баба Тася возвращается вскоре с чашкой горячего чая.

– Ты попей, – говорит, – а завуч-то скоро будет. Куды ей деться-то?

Пока Денис не спеша потягивает чай, баба Тася продолжает с интересом его рассматривать.

– Не пойму чегой-то, – произносит она задумчиво, – физкультурник чи кто? Учить-то чему будешь?

Эта её наивная попытка по внешности угадать предмет вызвала у Дениса улыбку.

– Иностранному языку, – отвечает он.

– От же шь! – восклицает баба Тася, ещё раз всплеснув руками. – А?! Вот оно как выходит! В самый раз!

Заметив на лице Дениса вопрос, она поясняет:

– Антонина-то наша на пенсию вышла, совсем плоха стала старАя, болячки заели. А смены-то и нету. А тут ты, милок. Вот Матвевна-то порадуется!

Из этого пояснения Денису стало ясно, что старая учительница иностранного языка Антонина Васильевна из-за болезни не смогла работать и ушла на пенсию, а завуч Станислава Матвеевна не знает кем её заменить. Это я удачно зашел, порадовался он про себя.

– Может, пряничка хочешь, милок? – спохватывается баба Тася. – Так я сейчас…

– Спасибо, не нужно, – останавливает Денис её порыв.

– Ну, как знаешь… А то я мигом! В бытовке…

Скрип петель и хлопок двери не даёт ей закончить. Она умолкает, настораживается, всё внимание обращая к входу. Там в дверном проёме появился высокий широкоплечий мужчина лет пятидесяти. Он моложав, лыс, над верхней губой пышные смоляные усы. Рукава белой рубашки закатаны по локоть, обнажая мощные, мускулистые предплечья. Чёрные брюки безупречно отглажены. Ботинки, в тон усам и брюкам, начищены до блеска. В правой руке держит кожаный, отблескивающий коричневым лаком, портфель.

Игорь Аркадьевич Чайкин, узнаёт мужчину Денис.