Берсы-2:
Буратино.
Логика событий

Когда я был совсем маленький – очень, очень давно, – я читал одну книжку: она называлась «Золотой ключик, или Приключения Буратино» («деревянная кукла» по-итальянски – «буратино»). Как и многие в том славном возрасте, я и не думал усомниться в логичности сказочных аргументов. Просто, соревнуясь в остроумии с одноклассниками, я выдумывал такие похождения, каких в книге совсем и не было. Теперь я испортился, стал гнусным буквоедом и зачем-то припомнил моего старого друга Буратино. Машинально поиздевавшись над сказочной аргументацией, я решил сказку, так скажем, «переаргументировать». Задумавшись (что со мной бывает нечасто), я решил все цитаты, взятые из настоящего «Буратины», помечать жирным, да и писать в основном не про Буратино, а про других. Например, про берсов.

Берсы – это такие духи во плоти. Форму человека принимают только потому, что в первой жизни сами же были людьми. Основное предназначение – сбор информации (в сказках – логических ляпов), основное занятие – баловство. Ведь почему бы им не прикалываться, если Поливеду всего несколько миллионов лет, Архимедычу несколько тысяч, а Пушистый вообще тинейджер. С него, кстати, и начнём…

Давным-давно в городке на берегу Средиземного моря появился индеец. Викинг X века, за многие годы он так приноровился быть индейцем, что мог бы разгуливать прямо в боевой раскраске. Чем, впрочем, и занимался. Проходя мимо старой столярной мастерской, он оказался невольным свидетелем весьма примечательного разговора.

– Здравствуй, Джузеппе, – сказал старый шарманщик. – Что ты сидишь на полу?

– А я, видишь ли, потерял маленький винтик… Да ну его! – ответил Джузеппе…

Лохматая Голова, а именно так звали этого индейца, остановился, отошёл в сторону, ещё раз прочёл вывеску («Столярная мастерская») и, почесав голову, задумчиво отправился дальше. Тут надо заметить, что винтиками в те годы столяры, можно сказать, и не пользовались. Тем более маленькими. Тем более «потерялся – да ну его!».

Индеец был уже достаточно далеко, когда старики безо всякого серьёзного повода надулись и начали наскакивать друг на друга. Не так, как китайские и японские долгожители, мастерски и беззлобно проводя красивые боевые приёмы, а по-нашенски, по-европейски: Карло схватил Джузеппе за сизый нос. Джузеппе схватил Карло за седые волосы, росшие около ушей.

После этого они начали здорово тузить друг друга под микитки, вместо того чтобы некоторое время поиграть «заводным» поленом в футбол. Не злобы ради, а спортивного замирения для.

Индеец тем временем подошёл к театру. К завтрашнему представлению оставалось подготовить самую малость: расклейщики прилаживали афиши, музыканты на верху балагана настраивали свои инструменты…

– Вот завтра я и поразвлекаюсь, – мечтательно изрёк индеец. – Высплюсь, пошучу немного, и можно будет отправляться на поиски Поливеда с Архимедычем.

Давненько он не виделся со старыми берсами, и сейчас были все основания поискать их именно здесь. Индеец ласково пригладил подаренный Архимедычем топорик. Крепкий и лёгенький томагавк, через ручку которого можно было пальнуть как из хорошего пистолета… ну или, забив туда энное количество табаку, использовать колесцовый замок в качестве зажигалки.

Под ногами пронёсся свежеизготовленный Буратино.

– Эй, плутишка, вернись!.. – не уступая тому в скорости, ковылял Карло.

Проход был по-итальянски узеньким, и Лохматой Голове пришлось уворачиваться, выпуская шарманщика на оперативный простор. Карло бежал, низко наклонившись и протягивая к полену руки («Tyrannosaurus бесхвостый!» – слезая с чьего-то балкона, буркнул индеец).

Куда там! Буратино бежал по улице, как заяц, только деревянные подошвы его – туки-тук, туки-тук – постукивали по камням…

– Держите его! – закричал Карло.

– Фиг тебе, – усмехнулся индеец. – Греческих, прямо с пальмы…

Вечерело, и Лохматая Голова стал искать, где бы дождаться утра. Рядом оказалась вполне себе незаметная каморка с нарисованным на холсте очагом. Уменьшившись до размера Буратино (меньше было незачем, да и томагавк не уменьшался), индеец нашёл себе потаённое местечко и только собрался задремать, как вернулось полено. Прибежав в каморку под лестницей, Буратино шлёпнулся на пол около ножки стула. Можно представить, какой был грохот.

Индеец опять смежил веки, но в это время откуда-то выполз Говорящий Сверчок и своим противным, как у китайского будильника, «крри-кри» вознамерился научить дерево уму-разуму. «Интересно, – подумал индеец, – насколько у того хватит терпения?»

Едва он это подумал, как умный сверчок своим дипломатическим ходом сам разрешил ситуацию:

– Жаль мне тебя, жаль, Буратино, прольёшь ты горькие слёзы, – в очередной раз пообещало жесткокрылое.

– Поч-ч-ч-чему? – опять спросил Буратино.

– Потому что у тебя глупая деревянная голова.

Тогда Буратино вскочил на стул, со стула на стол, схватил молоток и запустил его в голову Говорящему Сверчку. Правда, промахнулся: не нужно забывать, что Буратино шёл всего первый день от рождения. Мысли его были маленькие-маленькие, коротенькие-коротенькие, пустяковые-пустяковые, и рассчитать бросок молотка с соответствующим упреждением у Буратино не получилось. Индеец потёр шишку и, рассмотрев прилетевшее орудие, мастерским жестом переслал его надоевшему своим скрипом получателю. Старый умный сверчок тяжело вздохнул, пошевелил усами и уполз за очаг, нагоняемый инструментом. Посыпалась штукатурка.

После случая с Говорящим Сверчком в каморке под лестницей стало совсем скучно, и Лохматая Голова пошёл развеяться. Шишка на его голове всё ещё побаливала, и индеец наскоро сбегал к морю. Когда же Лохматая Голова вернулся, старенький Карло уже мастерил Буратино его знаменитую шапочку. Назревала идиллия.

Долго ли, коротко, на городок опустились быстрые итальянские сумерки. Бедный шарманщик не мог транжирить даже огарки свечей, и каморка погрузилась в дрёму. Индейцу же не спалось: из дырочки, которую проковырял в очаге Этот Несостоявшийся Варвар (за долгие индейские годы Лохматая Голова изрядно приноровился раздавать длинные и порою даже правдивые имена), берса манила яркая (в свете, который человеку не видим, а иными созданиями различается в радуге дальше красного), чётко изгибающаяся чёрточка. В один прыжок одолев каморку, индеец заглянул туда…

На двери, давненько уже затянутой паутиной, инфракрасно сияли руны. Архимедыч (а почерк был явно его) вполне мог бы начертать это и буквами, но в том и преимущество рунических знаков, что на чём-либо твёрдом их выцарапывать несравнимо удобнее. Да и найди в те годы итальянца, способного хоть как-нибудь их интерпретировать, тем более имевшего под рукой «Рунический кодекс»: чай, не Дания и не 1300 год.

Но я отвлёкся. Надпись гласила «Полагаю быть», и следом тянулись даты с координатами. Причём даты были указаны по-древнерусски, «от сотворения мира», а координаты… тоже не по-итальянски. Рядом совершенно иным почерком было по-гречески: «Пушистый! Ищи меня по следам беглой куклы». И дата. Совсем недавняя.

Старики были рядом: и координаты Архимедыча, и недавний визит сюда Поливеда говорили о том, что корабль для путешествия из Америки был выбран правильно. Впрочем, в таких делах наш индеец давно уже не ошибался.

В предвкушении встречи, а равно и более близких утренних шалостей, индеец снова устроился на своём импровизированном ложе.

Рано поутру Буратино положил азбуку в сумочку и вприпрыжку побежал в школу. Следом, принимая нормальные человеческие габариты, отправился индеец.

Полено целеустремлённо неслось по азимуту. По дороге он даже не смотрел на сласти, выставленные в лавках – маковые на меду треугольнички, сладкие пирожки и леденцы в виде петухов, насаженных на палочку.

Он не хотел смотреть на мальчишек, запускающих бумажный змей… «Интересно, я в Италии или всё-таки в Китае?» – подумал индеец.

Улицу переходил полосатый кот Базилио, которого можно было схватить за хвост. Но Буратино удержался и от этого. В отличие от Буратино, индеец не удержался. Победно взвыв, Базилио так сиганул в сторону ближайшего деревца, что из брусчатки чуть было не повылетали камни. Искры же вылетели в большом количестве, так что индеец заодно прикурил.

Блаженно затянувшись, он обратил свой взор в сторону кукольного театра: на берегу моря стоял полотняный балаган, украшенный разноцветными флагами, хлопающими от морского ветра.

На верху балагана, приплясывая, играли четыре музыканта.

Около входа стояла большая толпа – мальчики и девочки, солдаты, продавцы лимонада, кормилицы с младенцами, пожарные, почтальоны, – все, все читали большую афишу. Индеец, недолго думая, затесался в это столпотворение. Отсюда ему открывалось более чем интересное поле деятельности в отношении театрального оркестра. Лохматая Голова вслушался, стараясь уловить ритм играемого:

 
Пи-пи-пи, – пищала флейта.
Ла-ла-ла-ла, – пела скрипка.
Дзинь-дзинь, – звякали медные тарелки.
Бум! – бил барабан.
 

Индеец достал заранее припасённый кусочек сухого белого мела, прицелился и, будто бы отмахиваясь от надоевшей мухи, ловко запустил его в сторону лязгающего тарелками музыканта. При очередном «дзине» между тарелок возникло пачкающееся облачко и стало угрожающе надвигаться на тарельщика. Тот от неожиданности грохнул тарелками с удвоенной силой, но на этот раз в сужающемся зазоре появился такой «меловой период», что музыканты оказались в небольшом туманчике.

Бум! – мимо инструмента барабанщик не промахнулся.

– Ай-о-о-о… – отозвался тот, в чью сторону барабанщик замахивался.

– Пи-пи, пи-и-и-и-и… – сказала по этому поводу флейта.

Неохваченным оставался разве что скрипач. Попадая в балаган через «оркестровую ложу», индеец аккуратненько полил его руки подсолнечным маслом. Пытаясь поймать свой инструментарий, бедняга урезал такую партию, что, будь рядом Паганини, сей достославный дядечка почувствовал бы себя раскрученной посредственностью.

Индеец, как уже было сказано, курил. Не погасил он трубку и под сводами театра, благодаря чему театральная живность кашляла и не мешала ему заниматься прямыми берсовскими обязанностями. Смазав пару зрительских лавок пивом, пару – маслом, индеец достал из широких штанин заветную баночку скипидара. Этой баночки, согласно расчёту, должно было хватить на добрую половину зрителей, однако именно в этот момент табак в томагавке закончился; выколачивая «трубочку», Лохматая Голова нечаянно треснул по склянке, и скипидар, вытекая, обозначил только одно «счастливое» место.

Резонно рассудив, что так тоже неплохо, индеец обратил внимание на сцену. Освещаемая рампой (свечи в которой индеец тотчас же заменил на «фирменные»), сцена имела суфлёрскую будку и полноценный подъёмный занавес. «Полно – ценный» – посмаковал это слово индеец…

Через минуту индеец вышел. Из чёрного (впрочем, теперь можно и без кавычек) хода, страдая от крепкого индейского курева, вытек синьор. Густая нечёсаная борода его волочилась по полу, выпученные глаза вращались, огромный рот лязгал зубами, будто это был не человек, а крокодил. Карабаса мутило, дым валил прямо из ушей, и совершенно естественно, что доктор кукольных наук не сразу определил индейца как чужого, не имеющего к достославному театру отношения… да и вообще добропорядочного аборигена.

– Га-га-га, гу-гу-гу! – заревел он на мирного прохожего.

– Я задет, мсье! Защищайтесь! – воскликнул тот, а про себя подумал: «Великолепно, сударь. Вы как раз вовремя. Теперь у меня есть обо что выколотить мою маленькую трубочку…»

У входа в театр по-прежнему было скучно: Буратино всё ещё клянчил деньги; около входа в театр всё так же висела большая афиша:

 
КУКОЛЬНЫЙ ТЕАТР
 
 
Только одно представление
Торопитесь!
Торопитесь!
Торопитесь!
 

Однако теперь она полностью соответствовала действительности: подобные представления обычно не повторяются. Да и вообще, после такого успеха собрать в данном театре аншлаг удастся разве что под страхом повторения сегодняшнего.

– Мальчик, в таком случае возьмите за четыре сольдо мою новую азбуку… – сказал Буратино.

– Блин! Я же собирался в Италию, а не в Испанию, – пробурчал себе под нос индеец. Сольдо было испанской монетой, и потому индеец проверил несколько проходящих мимо кошельков. Естественно, он положил их на место, просто удостоверившись, что там не пиастры и сольдо, а флорины и сольди.

Тем временем почтеннейшая публика занимала места. Буратино сел в первом ряду и с восторгом глядел на опущенный занавес.

На занавесе были нарисованы танцующие человечки, девочки в чёрных масках, страшные бородатые люди в колпаках со звёздами, солнце, похожее на блин с носом и глазами, и другие занимательные картинки.

Три раза ударили в колокол, и занавес поднялся. Незаметно привязанный к занавесу, воспарил над кладовкой суфлёр. Он был крепко удивлён, когда его дёрнуло за ноги, протащило под сценой и остановилось только на полпути к потолку ближайшего хламосборника. Придя в себя, бедняга собирался было прокомментировать данную ситуацию, но благородный индеец, памятуя о пришедших в театр детях, решительным образом этому воспротивился. Отвязав томагавкнутого служителя, индеец смело подменил его на посту. Залезая в суфлёрскую будку, индеец поискал глазами либретто… ну, то есть партитуру… ну, то есть… короче, нашёл.

Согласно найденному, спектакль представлял собой витиевато-разнообразное мордобитие, слегка подкреплённое фразами о «девочке с голубыми волосами». Немного посмотрев, индеец с горечью подумал: «В китайском театре хоть мордобой интересный…». Однако едва он это подумал, Буратино заметили.

– Глядите, это Буратино! – закричал Арлекин, указывая на него пальцем.

– Живой Буратино! – завопил Пьеро, взмахивая длинными рукавами.

Из-за картонных деревьев выскочило множество кукол – девочки в чёрных масках, страшные бородачи в колпаках, мохнатые собаки с пуговицами вместо глаз, горбуны с носами, похожими на огурец…

Все они подбежали к свечам, стоявшим вдоль рампы, и, вглядываясь, затараторили:

– Это Буратино! Это Буратино! К нам, к нам, весёлый плутишка Буратино!

Тогда он с лавки прыгнул на суфлёрскую будку, а с неё на сцену. Пустотелая железная будка срезонировала так, что индеец от неожиданности потерял равновесие.

Сцена изнутри была тёмной, а лесенка, ведущая в будку суфлёра, – поразительно твёрдой. Особенно если щупать её затылком. «Эх, зря я суфлёра за занавес привязал, – сокрушался индеец, – то-то бы он вместо меня кавардакнулся…» Однако, привыкнув к темноте, он обнаружил щёлочку, через которую можно было посмотреть на зрителей. А надо сказать, что посмотреть там было на что: добрая половина зрителей съезжала со своих лавок, смазанных маслом, другая половина чувствовала себя приклеенной. Один пожарный плакал навзрыд: ему досталось «счастливое» место, но не досмотреть «только одно представление» он не мог. Или не хотел. Или всерьёз полагал, что и другие зрители столь же «счастливы».

Короче, главное происходило не на сцене.

– Хулиган! – доносилось из глубины зала.

– П-простите, мадам… Я как-то неловко съехал с лавочки…

– Да куда ж ты мог съехать, если к этим лавкам пристаёшь, словно к пиву на германском празднике…

– Какое пиво?! Да и вообще, это не повод за незнакомых дам хвататься!

Всё чаще сие прерывалось жалобным воем пожарного. Услышав весь этот шум, из-за сцены высунулся человек, такой страшный с виду, что можно было окоченеть от ужаса при одном взгляде на него. Особенно если не знать, как тщательно выколачивает свой томагавк индеец.

Куклы на сцене паясничали:

 
Птичка польку танцевала
На лужайке в ранний час.
Нос налево, хвост направо —
Это полька Карабас.
 
 
Два жука на барабане,
Дует жаба в контрабас.
Нос налево, хвост направо —
Это полька Барабас.
 
 
Птичка польку танцевала,
Потому что весела.
Нос налево, хвост направо —
Вот так полечка была…
 

Под сценой синхронно паясничал индеец:

 
Птичка польку танцевала.
Это ж надо, ё-моё!
Нос налево, хвост направо —
Сбоку видели её.
 
 
Два жука на барабане,
Эх, бабахнуть по нему,
Чтоб козявки полетали…
А про жабу – не пойму:
 
 
Эта фраза удивляет:
«Дует жаба в контрабас»
Ведь на ём смычком играют…
Нестыковочка у вас.
 
 
Куклы полечку танцуют,
Карабаса (вот и он)
Поминают только всуе…
Он всё видит, он взбешён!
 
 
Щас кому-то будет туго,
Проживёт он час едва,
Ведь у этого вот «друга»
Я недавно спёр дрова.
 
 
Он, поскольку хочет кушать,
А сырое не привык,
Буратино как гнилушку
В печь отправит в тот же миг.
 
 
Шо б ему такое сделать,
Чтобы кукол меньше жёг?
Инквизитор! Тролль, блин, нелюдь!
Я уже иду, дружок…
 

На сцене доктор кукольных наук искал бревно отпущения. Вычислить его было совсем несложно, ещё проще было предъявить обвинение:

– Га-га-га, гу-гу-гу! – заревел он на Буратино. – Так это ты помешал представлению моей прекрасной комедии?

Он схватил Буратино, отнёс в кладовую театра и повесил на гвоздь. Вернувшись, погрозил куклам семихвостой плёткой, чтобы они продолжали представление.

Куклы кое-как закончили комедию, занавес закрылся, зрители разошлись (то есть сначала разбежались зрители, потом упал занавес, и только после этого куклы кое-как закончили комедию).

Доктор кукольных наук, синьор Карабас Барабас пошёл на кухню ужинать. Настроение было так себе.

Сунув нижнюю часть бороды в карман, чтобы не мешала, он сел перед очагом, где на вертеле жарились белый кролик и два цыплёнка.

Помуслив пальцы, он потрогал жаркое, и оно показалось ему сырым.

В очаге было мало дров. Тогда он три раза хлопнул в ладоши.

Вбежали Арлекин и Пьеро.

– Принесите-ка мне этого бездельника Буратино, – сказал синьор Карабас Барабас. – Он сделан из сухого дерева, я его подкину в огонь, моё жаркое живо зажарится.

Арлекин и Пьеро упали на колени, умоляя пощадить несчастного Буратино.

– А где моя плётка? – зарычал Карабас Барабас.

Тогда они, рыдая, пошли в кладовую, сняли с гвоздя Буратино и приволокли на кухню.

Индеец уже был там. Он знал, что когда доктор кукольных наук начинал чихать, то уже не мог остановиться и чихал пятьдесят, а то и сто раз подряд. «Интересно, сколько будет на этот раз?» – подумал индеец, поигрывая полным кисетом нюхательного табаку.

Когда куклы приволокли Буратино и бросили на пол у решётки очага, синьор Карабас Барабас, страшно сопя носом, мешал кочергой угли. Табачок действовал. Как истинный индеец, Лохматая Голова знал толк в этом зелье: именно так растолчённый, именно так засыпанный в трубку и именно так выдутый из неё под нос именно этому человеку, табак должен был пронять его точно по расписанию.

– А-ап… а-ап… а-ап… – завыл Карабас Барабас, закатывая глаза, – аап-чхи!..

И он чихнул так, что пепел поднялся столбом в очаге. Учитывая чихательную особенность Карабаса, а также мгновенно среагировавшего на ситуацию Пьеро, дела у полена явно пошли на поправку. Церемония аутодафе, по крайней мере, откладывалась.

Индеец снова вдохнул через рукав и, приложившись к «трубочке», дунул. На этот раз так, для приколу. Вдохнув вылетевшее из томагавка облачко, Карабас немного помедлил, чихнул, призадумался, чихнул увереннее и начиная с третьего раза профессионально вышел на полный темп.

– А-ап-чхи! А-ап-чхи! – Карабас Барабас забирал разинутым ртом воздух и с треском чихал, тряся башкой и топая ногами.

На кухне всё тряслось, дребезжали стёкла, качались сковороды и кастрюли на гвоздях.