Цитаты из книг автора «Дмитрий Быков»

Пушкин любит всех, Онегин не любит никого. И это очень наглядно. Пушкин все время говорит «мой Ленский», «моя Татьяна» и даже «мой Онегин». Онегин ни о ком не может сказать ничего подобного.

«Откроюсь не искавшим меня». Пушкин очень редко открывается профессиональным пушкинистам, как Христос – профессиональным священникам. Он, как правило, открывается людям, которые думают над ним самостоятельно, поэтому у нас с вами хорошие шансы.

Мы можем сказать, что мы и малы, и мерзки, но иногда мы начинаем безмолвствовать, и тогда все становится правильным.

конечно, и фальшивое мнение, и покупающееся мнение, и часто меняющееся, и, более того, это мнение народа, который ни за что не хочет отвечать, который вечно делегирует свои права кому-то. Но однажды вдруг наступает момент, когда он безмолвствует, когда вдруг в нем просыпается вот это вечное нравственное начало. И тогда с ним невозможно сделать ничего. И тогда после этого сразу Минин и Пожарский. И тогда высочайший взлет народного вдохновения и конец смуты, и начало нового этапа российской истории.

«Евгений Онегин» – понятное сочинение. «Дубровский», «Пиковая дама» – всё более-менее логично. «Борис Годунов» тоже назван по диагонали и тоже не про Бориса Годунова. Разумеется, в драме два главных героя: Отрепьев и народ. И вот народ ведет себя как функция очень загадочная, и более того, Пушкин сам не знал, как закончить вещь. Вы все знаете, что беловой автограф заканчивается словами: «Народ. Да здравствует царь Дмитрий Иванович!» Народ послушно кричал бы то, чего от него хотят: «Что ж вы молчите? Кричите: «Да здравствует царь Дмитрий Иванович!» – «Да здравствует царь Дмитрий Иванович!» Только в последней авторской воле, в единственном прижизненном вот этом тексте, появляется ремарка «Народ безмолвствует». Все-таки неожиданно в сознании Пушкина весы склонились на сторону этого самого народа. И вот, пожалуй, здесь Пушкин дал самое точное определение нам с вами. Мы – люди лицемерные («Нет ли луку? Потрем глаза» – «Нет, я слюней помажу»), мы люди двуличные, мы готовы кадить этой власти, требовать от нее чего-то, лишь бы она нас не трогала, мы готовы откупаться от нее. И когда мы говорим, что любим ее, нам верить не следует. «Живая власть для черни ненавистна, они любить умеют только мертвых». Но вот одного у нас у всех не отнять – это глубокого, глубоко запрятанного нравственного чувства, той нравственной легитимности, той нравственной санкции, которую мы или даем им, или не даем. И вот как только мы перестанем ее давать, тут же сразу «кровь хлынула из уст и из ушей». Тут очень странная закономерность. Но закономерность эта, безусловно, есть. Народ не просто гигантская амеба, которая сегодня кричит: «Ура, наш царь! Да здравствует Борис!», а завтра: «Да здравствует царь Дмитрий Иванович!» – нет. Это все-таки темная, лицемерная, жестокая, фальшивая, какая хотите, но это сила, которая в определенный момент вдруг безмолвствует. И тогда ничего не поделаешь. Тогда кранты.

демонстративная нравственность, подобострастие, если угодно, даже и гуманизм заведомо прожженных сволочей – это и есть черта русского Иуды. Он всегда лицемер, всегда государственник и всегда создатель массовой культуры.

Мы прекрасно понимаем, что чем общедоступнее фастфуд, тем хуже его качество.

Популярность в России – это залог народной ненависти.

это ощущение мира как дома, в котором все без нас предусмотрено и без наших усилий будет хорошо, – это тоже очень пушкинское и очень существенное. И это нам тоже заповедано. Не надо слишком много думать – всё устроится. Отсюда вот этот великолепный фатализм.

Протагонист в «Пире во время чумы», безусловно, Председатель. Но, как совершенно точно заметил Рассадин, а до него еще Непомнящий, композиционно лучшее стихотворение русской литературы – «Песня Председателя». Все сходятся, от Ходасевича до Цветаевой в том, что лучшего лирического шедевра не порождала русская литература. «Песня Председателя» зажата между «Жалобной песней Мери» и появлением священника. За Предесдателем нет правоты. Председатель говорит священнику: «Святой отец, оставь меня». И вот этот-то как раз самое страшное. За лучшим текстом в русской литературе нравственной правоты нет. Но тем не менее мы понимаем и то, что изложенная в нем истина не окончательна. Правда Пушкина не в гордом презрении к смерти и не в милосердии, а в зависании между этими двумя полюсами.