Дмитрий Быков — лучшие цитаты из книг, афоризмы и высказывания

Цитаты из книг автора «Дмитрий Быков»

4 225 
цитат

Избыточность Избыточность – мой самый тяжкий крест. Боролся, но ничто не помогает. Из всех кругов я вытолкан взашей, как тот Демьян, что сам ухи не ест, но всем ее усердно предлагает, хотя давно полезло из ушей. Духовный и телесный перебор сменяется с годами недобором, но мне такая участь не грозит. Отпугивает девок мой напор. Других корят – меня поносят хором. От прочих пахнет – от меня разит. Уехать бы в какой-нибудь уезд, зарыться там в гусяток, поросяток, – но на равнине спрятаться нельзя. Как Орсон некогда сказал Уэллс, когда едва пришел друзей десяток к нему на вечер творческий, – «Друзья! Я выпускал премьеры тридцать раз, плюс сто заявок у меня не взяли; играл, писал, ваял et cetera. Сказал бы кто, зачем так мало вас присутствует сегодня в этом зале, и лишь меня настолько до хера?». Избыточность – мой самый тяжкий грех! Все это от отсутствия опоры. Я сам себя за это не люблю. Мне вечно надо, чтоб дошло до всех, – и вот кручу свои самоповторы: все поняли давно, а я долблю! Казалось бы, и этот бедный текст пора прервать, а я все длю попытки, досадные, как перебор в очко, – чтоб достучаться, знаете, до тех, кому не только про мои избытки, а вообще не надо ни про что! Избыточность! Мой самый тяжкий бич! Но, думаю, хорошие манеры простому не пристали рифмачу. Спросил бы кто: хочу ли я постичь великое, святое чувство меры? И с вызовом отвечу: не хочу. Как тот верблюд, которому судьба таскать тюки с восточной пестротою, – так я свой дар таскаю на горбу, и ничего. Без этого горба, мне кажется, я ничего не стою, а всех безгорбых я видал в гробу. Среди бессчетных призванных на пир не всем нальют божественный напиток, но мне нальют, прошу меня простить. В конце концов, и весь Господень мир – один ошеломляющий избыток, который лишь избыточным вместить. Я вытерплю усмешки свысока, и собственную темную тревогу, и всех моих прощаний пустыри. И так, как инвалид у Маяка берег свою единственную ногу, – так я свои оберегаю три.
6 февраля 2020

Поделиться

Кое-что и теперь Вспоминать не спешу… Только ненавистью можно избавиться от любви, только огнем и мечом. Дафна Дюморье   Кое-что и теперь вспоминать не спешу – В основном, как легко догадаться, начало. Но со временем, верно, пройдет. Заглушу Это лучшее, как бы оно ни кричало: Отойди. Приближаться опасно ко мне. Это ненависть воет, обиды считая, Это ненависть, ненависть, ненависть, не Что иное: тупая, глухая, слепая.     Только ненависть может – права Дюморье – Разобраться с любовью по полной программе: Лишь небритая злоба в нечистом белье, В пустоте, моногамнее всех моногамий, Всех друзей неподкупней, любимых верней, Вся зациклена, собрана в точке прицела, Неотрывно, всецело прикована к ней. Получай, моя радость. Того ли хотела?     Дай мне все это выжечь, отправить на слом, Отыскать червоточины, вызнать изъяны, Обнаружить предвестия задним числом, Вспомнить мелочи, что объявлялись незваны и грозили подпортить блаженные дни.     Дай блаженные дни заслонить мелочами, Чтоб забыть о блаженстве и помнить одни Бесконечные пытки с чужими ключами, Ожиданьем, разлукой, отменами встреч, Запашком неизменных гостиничных комнат… Я готов и гостиницу эту поджечь, Потому что гостиница лишнее помнит.     Дай мне выжить. Не смей приближаться, пока Не подернется пеплом последняя балка, Не уляжется дым. Ни денька, ни звонка, Ни тебя, ни себя – ничего мне не жалко. Через год приходи повидаться со мной. Так глядит на убийцу пустая глазница Или в вымерший, выжженный город чумной Входит путник, уже не боясь заразиться.
6 февраля 2020

Поделиться

Которое, при некоей сноровке, От мира не оставит ничего; Однако Бог устроил так красиво, Что точность выстрела от силы взрыва Зависит, так сказать, наоборот: Когда стреляешь по конкретной цели – Взрывается бесшумно, еле-еле, А если хочешь бенц на самом деле – То неизвестно будет, где рванет.     У Бога, покровителя фантазий, Строителя земного очага, Тут применен закон причинных связей И рычага. Он меньшинства возможности повысил, А большинству амбиций недоклал. Тут виден не закон случайных чисел, А хитрый план.     Итак, закон: Когда нас половина, То все еще спокойно и невинно. Когда нас треть, То нам уже не страшно умереть. Когда нас четверть, Никто уже не сможет нас умертвить, А если нас всего седьмая часть, То нам уже дана такая власть, Что мы легко способны всем накласть И не пропасть. Когда нас стиснут до одной десятой, То мы уже гоняем всех взашей, Как может кот усатый-полосатый Гонять мышей. Крутую сотню три бессильных старца Раскидывают запросто, как блох, А если кто один на всех остался, То это Бог.
6 февраля 2020

Поделиться

Трактат   А как по мне, то все довольно просто: В сообществе, толпе, в людской горсти Процентов девяносто Не склонны хорошо себя вести. А бонусы, Господь меня прости, – От храбрости до творческого роста, – Положены процентам десяти.     Такой процент, златосеченья вроде, Имеет место при любой погоде, В любом народе, При Цезаре, Пилате, Нессельроде, При диктатуре, хаосе, свободе, – И не имеет шансов возрасти.     Пусть гуманисты губы раскатали В последние четыре сотни лет, – Но девяносто склонны быть скотами, А десять нет. Но десяти настолько неохота     Дожить свой век под властью идиота, Им так претит всеобщая зевота И ворожба, Им до того не хочется в болото, Что силы их усемеряет кто-то И направляет поперек рожна; В итоге смерть, тупа и криворота, Стучится лбом в закрытые ворота, А жизнь идет туда, куда должна.     У Лема есть такая теорема – Точнее, лемма, – Изложенная в книге «Божий глас»: Она сложна и несколько занудна, Но говорить стихами мне нетрудно, И я сейчас.     Там люди по космической шифровке Воссоздали такое вещество,
6 февраля 2020

Поделиться

Непросвещенные места, Который потянулся к Библии И все запомнил про Христа! И что нам делать, бедный Пятница? В цивильном Йорке нас не ждут. Как только солнышко закатится, Нас наши родичи сожрут. На что мы молодость потратили? Обидно, что ни говори, У дикарей попасть в предатели, А у пришельцев – в дикари. Скажи, зачем мы так поверили, Какого, собственно, рожна – Посланцам доблестной империи, Где наша верность не нужна? А для жрецов родного капища Мы жертвы главные. Пора! Для них мы колла… бора… как это, Как ты сказал – коллабора… Мы из других материй сотканы, У них бело, у нас черно, Для наших я изгой, но все-таки, Для них я просто ничего! Теперь душа моя украдена, Неузнаваемы черты… Спаситель мой, любимец, гадина, Кому меня оставил ты? Зачем же я в тебя глаза втыкал, Учась, покорствуя, молясь? Зачем тобою не позавтракал, Когда увидел в первый раз? За что меня ты бросил, Господи, На растерзанье их клешней? Хотя тебе от этих слез, поди, Еще скушней, еще тошней… Кому потребны эти жалобы? В его глазах слепой восторг, Смотри, смотри, он машет с палубы, Он уплывает в город Йорк, Оттуда он и будет пялиться – Невозмутимо, как всегда, – На то, как поглощает Пятницу Его исконная среда.     Ну что же! Вытри слезы, Пятница. Душиста ночь в родных местах. Плоскоголовая лопатница[4] Надрывно квакает в кустах. Во влажном мраке что-то прячется, Непредставимое уму… Довольно. Вытри слезы, Пятница! Сейчас нам лучше, чем ему. В вечерних джунглях столько прелести! Я так и слышу, чуткий псих, Как от восторга сводит челюсти У соплеменников моих. Как пахнет полночь многогласная, Соцветья, гроздья, семена, Какая все-таки прекрасная, Смешная, дикая страна! Как сладко сдохнуть одурманенным В кипучей чаще, дорогой! Тут быть последним христианином Гораздо лучше, чем слугой. И право, это так заслуженно, – И в этом столько куражу, – Что я хотя бы в виде ужина Еще Отчизне послужу.
6 февраля 2020

Поделиться

Бремя черных Закрытие темы   С годами все завоеватели К родному берегу скользят. Они еще не вовсе спятили, Но явно пятятся назад. Колонизатор из колонии, Короны верный соловей, Спешит в холодные, холеные Поля Британии своей; Советники с гнилого Запада Восточных бросили царьков, Уставши от густого запаха Ручных шакалов и хорьков; И Робинзон опять же пятится На бриг, подальше от невеж: Отныне ты свободен, Пятница, Чего захочешь, то и ешь. Спешит к земле корабль прогрессора, Покинув вольный Арканар: Прогрессор там еще погрелся бы, Но слишком многих доканал. С Христом прощаются апостолы В неизъяснимом мандраже: – А мы-то как теперь, о Господи? Но он не слушает уже. И сам Создатель смотрит в сторону, Надеясь свой вселенский храм Покинуть как-нибудь по-скорому, Без долгих слов и лишних драм: – Своей бездонною утробою Вы надоели даже мне. Я где-нибудь еще попробую, А может быть, уже и не.     Среди эпохи подытоженной, Как неразобранный багаж, Лежит угрюмый, обезвоженный И обезбоженный пейзаж. Туземный мир остался в целости, Хотя и несколько прижат. В нем неусвоенные ценности Унылой грудою лежат. Они лежат гниющим ворохом Перед поселком дикарей. Со всеми пушками и порохом, С ружьем и Библией своей, Со всею проповедью пылкою Их обучил дурак седой Лишь есть врага с ножом и вилкою Да руки мыть перед едой. Чем завершить колонизацию Перед отплытьем в милый край? Оставить им канализацию, Бутылку, вилку, – и гудбай.     Все так. Но есть еще и Пятница, Который к белым так присох, Которому пошили платьице Из обветшалых парусов, Который проклял эти гиблые,
6 февраля 2020

Поделиться

Родина казалась нам тогда Темной школой после окончания Всех уроков. Даже и труда.     Помню – еду в Крым, сижу ли в школе я, Сны ли вижу, с другом ли треплюсь – Все на свете было чем-то более Видимого: как бы вещью плюс. Все застыло в призрачной готовности Стать болотом, пустошью, рекой, Кое-как еще блюдя условности, Но уже махнув на все рукой.     Я не свой ни белому, ни черному, И напора, бьющего ключом, Не терплю. Не верю изреченному И не признаюсь себе ни в чем. С той поры меня подспудно радуют Переходы, паузы в судьбе. А и Б с трубы камнями падают. Только И бессменно на трубе.     Это время с нынешним, расколотым, С этим мертвым светом без теней, Так же не сравнится, как pre-coitum И post-coitum; или верней, Как отплытье в Индию – с прибытием, Или, если правду предпочесть, Как соборование – со вскрытием: Грубо, но зато уж так и есть.     Близость смерти, как она ни тягостна, Больше смерти. Смерть всегда черства. Я и сам однажды видел таинство Умирания как торжества. Я лежал тогда в больнице в Кунцево, Ждал повестки, справки собирал. Под покровом одеяла куцего В коридоре старец умирал.     Было даже некое величие В том, как важно он лежал в углу. Капельницу сняли («Это лишнее») И из вены вынули иглу. Помню, я смотрел в благоговении, Как он там хрипел, еще живой. Ангелы невидимые веяли Над его плешивой головой.     Но как жалок был он утром следующим. В час, когда, как кучу барахла, Побранившись с яростным заведующим, В морг его сестра отволокла! Родственников вызвали заранее. С неба лился серый полусвет. Таинство – не смерть, а умирание. Смерть есть плоскость. В смерти тайны нет.     Вот она лежит, располосованная, Безнадежно мертвая страна – Жалкой похабенью изрисованная Железобетонная стена, Ствол, источенный до основания, Груда лома, съеденная ржой, Сушь во рту и стыд неузнавания Серым утром в комнате чужой.     Это бездна, внятная, измеренная В глубину, длину и ширину. Мелкий снег и тишина растерянная. Как я знаю эту тишину! Лужа замерзает, арка скалится, Клонятся фонарные столбы, Тень от птицы по снегу пластается, Словно И, упавшее с трубы.
6 февраля 2020

Поделиться

Я любил тогда театры-студии С их пристрастьем к шпагам и плащам, С ощущеньем подступа, прелюдии К будущим неслыханным вещам; Все тогда гляделось предварением, Сдваивалось, пряталось, вилось, Предосенним умиротворением Старческим пронизано насквозь.     Я люблю район метро «Спортивная», Те дома конца сороковых. Где Москва, еще малоквартирная, Расселяла маршалов живых. Тех строений вид богооставленный, Тех страстей артиллерийский лом, Милосердным временем расплавленный До умильной грусти о былом.     Я вообще люблю, когда кончается Что-нибудь. И можно не спеша Разойтись, покуда размягчается Временно свободная душа. Мы не знали бурного отчаянья –
6 февраля 2020

Поделиться

Сумерки империи   Назавтра мы идем в кино – Кажется, на Фосса. И перед сеансом В фойе пустынно и темно.   И. Богушевская   Мы застали сумерки империи, Дряхлость, осыпанье стиля вамп. Вот откуда наше недоверие К мертвенности слишком ярких ламп, К честности, способной душу вытрясти, К ясности открытого лица, Незашторенности, неприкрытости, Договоренности до конца.     Ненавидя подниматься затемно, В душный класс по холоду скользя, То любил я, что необязательно, А не то, что можно и нельзя: Легкий хмель, курение под лестницей, Фонарей качание в окне, Кинозалы, где с моей ровесницей Я сидел почти наедине.
6 февраля 2020

Поделиться

Письмо   Вот письмо, лежащее на столе. Заоконный вечер, уютный свет, И в земной коре, по любой шкале, Никаких пока возмущений нет. Не уловит зла ни один эксперт: Потолок надежен, порядок тверд – Разве что надорванный вкось конверт Выдает невидимый дискомфорт.     Но уже кренится земная ось, Наклонился пол, дребезжит стекло – Все уже поехало, понеслось, Перестало слушаться, потекло, Но уже сменился порядок строк, Захромал размер, загудел циклон, Словно нежный почерк, по-детски строг, Сообщает зданию свой наклон. Из морей выхлестывает вода, Обнажая трещины котловин, Впереди великие холода, Перемена климата, сход лавин, Обещанья, клятвы трещат по швам, Ураган распада сбивает с ног, – Так кровит, расходится старый шрам, Что, казалось, зажил на вечный срок.     И уже намечен развал семей, Изменились линии на руке, Зашаталась мебель, задул Борей, Зазмеились трещины в потолке – Этот шквал, казалось, давно утих, Но теперь гуляет, как жизнь назад, И в такой пустыне оставит их, Что в сравненье с нею Сахара – сад. Вот где им теперь пребывать вовек – Где кругом обломки чужой судьбы, Где растут деревья корнями вверх И лежат поваленные столбы.     Но уже, махнувши на все рукой, Неотрывно смотрят они туда, Где циклон стегает песок рекой И мотает на руку провода, Где любое слово обречено Расшатать кирпич и согнуть металл, Где уже не сделаешь ничего, Потому что он уже прочитал.
6 февраля 2020

Поделиться