– Камнепады начинаются так, – прошептал Сэм, его глаза, выцветшие и острые, пристально сканировали верхний край ущелья, выискивая малейшее движение. – Сначала всегда наступает абсолютная тишина. Если повезёт, ты можешь увидеть, как камни ударяются о выступ стены, там наверху, высекая снопы пыли и вторичные, смертоносные осколки. Ты почувствуешь, как дрожит стена, если прижмёшься к ней ухом – звук в камне бежит быстрее, чем в воздухе. Но ты никогда не услышишь свист самого камня, летящего почти со скоростью звука. Ты увидишь и услышишь только удар. Щелчок. Выброс пыли и осколков. Если в это время будешь ещё жив.

Влад замер, затаив дыхание. Даже звук его собственного сердца казался теперь оглушительно громким, предательским.

Тень от скал уже накрыла их с головой, хотя до настоящего заката оставались часы. Свет здесь вёл себя противоестественно – он струился вниз неровными, прерывистыми потоками, будто невидимые существа пили солнечные лучи, оставляя для путников лишь жалкие крохи освещённости. Влад потянулся было рукой к одному из таких причудливых лучей, но Сэм резко, почти грубо одернул его.

– Не трогай. Это не просто луч света. Некоторые участки вертикальных стен отражают свет светила как зеркало. В свой час дня, то там, то здесь, он многократно отразившись падает вниз такими вот полосами. Может обжечь кожу и даже воспламенить одежду. Будь осторожен, это "мёртвая зона", – констатировал Сэм, его голос звучал с напряжением, однотонн как будто стены могли его слушать. – Здесь нет птиц. Никогда. Даже ксенокрысы, эти всеядные падальщики, обходят это место стороной. Но нам придётся идти. Смотри только под ноги. Забудь обо всём остальном. И запомни ещё одно – некоторые породы здесь… реагируют на тепло. На живое тепло.

Когда они углубились в узкий, холодный проход, достаточно далеко, Владу почудилось, будто массивные скалы бесшумно сомкнулись за их спинами, отрезав путь к отступлению. Воздух стал густым, вязким, словно желе, каждый вдох давался с усилием, как будто лёгкие наполнялись не кислородом, – Не оглядывайся, дыши ровно, если услышишь шум или почувствуешь дрож под ногами – беги к стене. Прижмись к скале. Камни редко падают под самую стену. – Сэм шёл впереди, его спина была напряжена, как тетива натянутого лука. Он знал, "Ворота Дьявола" вправе брать с путника дань. Осталось только понять, какую именно цену попросят они на этот раз.

"Ворота Дьявола" остались позади, и, хотя вокруг царили вечерние сумерки, мир словно выдохнул – стало светлее, небо расширилось, снова наполнившись пространством. Воздух больше не был мёртвым и тяжёлым; он вновь обрёл запахи – пыли, трав, влажной земли, наполнился жужжанием невидимых насекомых и отдалённым, но живым стрёкотом птиц.

Сэм с облегчением вздохнул, расправляя затекшие плечи.

– Завтра нам нужно выйти на дорогу и пройти через старый тоннель, – он помолчал, давая Владу осознать вес этих слов. – Я бы не рискнул, но другого пути нет. Перевал здесь выше, чем тот, что мы прошли. Нам не хватит сил.

Влад резко остановился и обернулся. В его широко раскрытых глазах Сэм увидел то самое, до боли знакомое выражение – гремучую смесь страха и жгучего любопытства, которое когда-то видел на лицах молодых солдат перед первым боем.

– Ты не взял кислородные генераторы? – выпалил мальчик. – Они бы нам помогли на перевале…

Сэм покачал головой, его движение было усталым, но твёрдым:

– Я вообще почти ничего не взял. Только еду, воду да маломощный фонарь. Серьёзные энергопотребители – это как маяк для их сенсоров. Свет, тепло, излучение… Всё это легко выдаст наше местоположение с орбиты.

Влад опустил руки, вид у него стал растерянным, почти обиженным. По детской наивности Влад многое воспринимал как должное. Сэм для него был абсолютным авторитетом и его решения обычно не подвергались сомнению. Но сейчас, лицом к лицу с новой опасностью, вопросы возникали сами собой, и Влад не мог их не задавать.

– А оружие? – тихо спросил он. – Ты не взял и оружие?

Сэм посмотрел на него прямо, и в его взгляде не было ни злости, ни раздражения – только горькая, выстраданная правда.

– Если киборги нас найдут, Влад, никакое оружие уже не поможет.

– Вот же эти киборги… – прошептал мальчик, и в его голосе, обычно сдержанном, впервые прозвучала чистая, недетская ненависть. – Просто чудовища. Неужели их нельзя убить? У них что, нет слабых мест? – Он впился взглядом в Сэма, ища в его глазах хоть крупицу надежды, подтверждение, что враг не всесилен. – Ты же знаешь, как убить киборга?

Сэм медленно развернулся к нему. В последних багровых небесных всполохах от лучей невидимого заходящего солнца, его лицо казалось высеченным из того же камня, что и скалы вокруг.

– Слабые места есть у всех, – голос его был ровным, без эмоций. – И у киборгов тоже. Да, если ты увидишь его первым, застанешь врасплох, и у тебя есть хорошее, специальное оружие… Но ты не увидишь его первым. Потому что киборг видит тебя всегда. Он видит твоё тепло, слышит биение сердца, анализирует химический состав пота на расстоянии. Ты для него – открытая книга, которую он читает, даже не приближаясь.

Вечерний воздух в долине был густым, пропитанным влагой и терпким запахом трав. Высокие стебли, достигавшие пояса, шелестели при каждом движении, словно перешёптывались за спинами путников, обсуждая их судьбу. Они разбили лагерь у подножия скалы, под её нешироким навесом. Сэм сидел, прислонившись спиной к камню, и прислушивался к тишине, которая была уже не гнетущей, а просто вечерней. Где-то впереди их ждал тоннель. А за ним – или спасение, или смерть. Но сейчас это было неважно, потому что другого пути всё равно не существовало.

Влад думал, погрузившись в собственные мысли, и не продолжал разговор. Он методично ломал сухие ветки – не для костра, которого нельзя было разводить, а чтобы выложить символическую границу вокруг места ночлега. Это была иллюзия занятости, которая была лучше томительного бездействия. Его пальцы вдруг сжали очередную ветку – гибкую, с липким, едким соком, который оставлял на коже жгучие следы.

Жгучий для людей. Безвредный для них, – промелькнула у него мысль.

– Мне отец говорил… – Влад начал тихо, словно проверяя почву, и замолчал на полуслове. – И все в деревне знают, что ты убил киборга.

Сэм тоже замер, затаив дыхание, его внимательный, пронзительный взгляд уставился на Влада. Вопрос, который ждал своего часа, возможно, мальчик нёс его в себе целый день, как занозу.

– Дядя Сэм… – Голос Влада прозвучал неожиданно громко в наступившей вечерней тишине. – …а как ты убил киборга?

Сэм знал, что этот вопрос рано или поздно прозвучит. Он ждал его. Но от этого не становилось легче.

Сумерки накатывали стремительно, сливаясь в единую сине-чёрную массу. Где-то в зарослях зашуршало – может пробежала ящерица, а может, это был просто ветер, шевелящий сухую траву. Но они оба вздрогнули от этого звука. И Сэм понял: вопрос Влада был не о прошлом. Не о том, что было. Он был о будущем. О том, что ждёт их впереди. О том, придётся ли ему, Владу, однажды повторить то, что сделал Сэм. Не как история, а как необходимость. Как цена за право сделать следующий вдох.

Взгляд старого Сэма стал тяжёлым, как отлитый из свинца. Он изучал Влада, взвешивая, сколько суровой правды тот сможет вынести. Ветер шевелил седые пряди волос, падавшие на глубокие шрамы на висках – немые свидетельства прошлых встреч с теми, о ком теперь предстояло говорить.

– Мне тогда очень повезло, – начал он наконец, и в его голосе зазвучала не гордость, а глубокая, выстраданная усталость. – Как везло много раз за ту войну. Я не знаю, почему мне всегда так везло. Я не был достоин такого кредита жизни от небес, во всяком случае, не более других, кто умирал тогда, когда я оставался в живых.

Сэм присел на корточки и сорвал жёсткий стебель травы, покрутил его в пальцах, будто проверяя на прочность.

– Ты же знаешь, что киборги быстрее нас. И в движениях, и в мыслях. – Он щелкнул пальцами, резко, один раз. – Человеку для решения нужна секунда. Щелчок, десятая доля секунды. Киборг в десять раз быстрее щелчка. Они крепче. – Сэм сжал стебель в кулаке, и едкий сок выступил каплями. – Возможно, они и чувствуют боль… но она не парализует их. – Его взгляд стал остекленевшим, будто он видел перед собой не Влада, а что-то другое, давно забытое и страшное. – Некоторые модификации… это шестилапые твари, похожие на удлинённых пауков. Даже если останется одна лапа с одним клешнеобразным пальцем, они всё ещё способны убивать.

Сэм достал свой нож, повертел его в руке. Лезвие холодно блеснуло.

– Та пуля, что убивает нас… – он резко, почти яростно ткнул ножом в землю, загнав сталь на пол лезвия вглубь, – для киборга – просто комариный укус. Раздражает, не более.

Голос Сэма стал глухим, будто доносился не из горла, а из самых потаённых, запечатанных уголков памяти – тех, куда он сам боялся заглядывать.

– Чтобы убить киборга… – он замолчал, и пауза повисла тяжёлым грузом. Потом медленно встал, отряхнул колени. – …нужно перестать быть человеком. Хотя бы на мгновение. Стать хладнокровнее, расчётливее и безжалостнее, чем он.

Сэм вытер ладонью лицо, словно стирая с него годы, отделявшие его от того дня. Его голос стал низким, хрипловатым – будто сквозь него прорывался гул того самого карьера, запах гари и плазмы.

– Это был "Скорпион" класса IX, – он сделал паузу, давая Владу представить эту механическую смерть, шестиногое чудовище из стали и керамики. – Его нейросеть училась на каждой нашей атаке. Он мог стрелять из всех шести конечностей одновременно. И знал… знал, куда мы побежим, ещё до того, как мы сами это понимали. Но мы тоже учились, – Сэм на мгновение показал зубы в подобии улыбки, в которой не было ни капли радости. – У нас был свой… кровавый опыт. – Его пальцы непроизвольно сжались, будто снова держали тяжёлую, отдающую в плечо винтовку. – Он обнаглел. Один преследовал целый батальон несколько дней. Как кот, играющий с мышью, прежде чем разорвать.

– В конце концов мы были так измотаны и озлоблены, что перестали бояться собственной смерти, – глаза Сэма стали пустыми, холодными, как дуло остывшего оружия. – Карьер. Ограниченное пространство. Ложные цели. В дело пошло всё: дроны-обманки, петарды, химические грелки, дымовые шашки и даже тлеющие тряпки на проволоке, чтобы создать тепловые помехи.

– Но знаешь, что самое сложное? Обмануть его безупречную логику. Я не знаю, как они устроены, мозги-то у них человеческие, значит, думают они как люди… и всё-таки они уже не люди. Заставить его поверить, что у тебя есть план. Это не сложно, когда план действительно есть. Хуже, когда плана нет, а есть только отчаяние. Наш батальон был лучшим. Каждый боец, без слов знал, что ему делать. Наши движения складывались в абсолютно точные, выверенные совместные действия. Плюс невероятная, слепая удача. Мы впервые видели киборга, который так был уверен в себе, что до конца отказывался поверить, что он сам стал дичью в этой охоте. Пять стрелков. Пять часов абсолютной неподвижности. – Сэм потер колено, старая рана ныла, предвещая непогоду. – На выстрел – одна секунда. – Он ткнул пальцем в грудь Влада. – Я сидел в тухлой, ледяной воде. До подбородка. Чтобы даже дыхание не выдавало теплового следа. – Сэм замолк, и где-то вдали завыл ветер – точь-в-точь как тогда, в карьере, где остался лишь оплавленный скелет "Скорпиона".

– И что, что?! – Влад даже привстал на колени, его глаза горели от напряжения.

Сэм медленно покачал головой, и в этом жесте была не гордость, а бесконечная усталость.

– Попал только я. Всё по классике. Но удивительно, что он вообще купился на нашу "классику". Это был лишь один. А их – тысячи. И они учатся на ошибках друг друга. Если бы был другой раз, он не клюнул бы на такую уловку. И нам пришлось бы придумывать что-то новое. Приобретать другой опыт. Ценой другой крови.

Сэм замолчал. Какие-то невысказанные мысли, обрывки воспоминаний продолжали крутиться в его голове. И вдруг на его лице отразилось неожиданное, горькое понимание. Он резко повернулся к Владу, его черты стали резкими, ледяными и непримиримыми.

– Влад, слушай внимательно.

Он взял мальчика за плечо – не грубо, но с такой силой, чтобы тот почувствовал всю серьезность момента.

– В деревне рассказывают сказки. Дети шепчутся, будто я убил киборга голыми руками. Это – ложь. Опасная, глупая ложь. Не я убил киборга. – Его голос раскололся, как сухое дерево. – Его убили мы. Те, кто уже мёртв. Те, кто сидел в засаде, не дыша. Те, кто отвлекал, зная, что идёт на верную смерть. Те, кого "Скорпион" разорвал до того, как мы нашли его слабость. – Сэм выдохнул, и в этом выдохе было слишком много имён, слишком много забытых лиц. Он наклонился ниже, чтобы их глаза были на одном уровне. – Запомни. Лучшая тактика против киборга – не встречаться с ним вообще. Прятаться. Маскироваться. И если услышишь его шаги… не геройствуй. Беги. Потому что герои против них не выживают. Выживают только те, кто достаточно умён, чтобы жить.

Влад не спорил. Он сидел, не шевелясь. Как он понял слова Сэма – трудно было сказать. Но в его глазах погас последний отсвет детского восторга перед "подвигом". Исчезло упоение сказкой. Остались только глубочайшее удивление и чистый, животный страх. Тот самый страх, что не парализует, а обостряет чувства, тот, что спасает жизни. Этот разговор, эта горькая правда, был важнее, чем весь сегодняшний изматывающий переход. Потому что правда – вот что по-настоящему делает тебя живым. А красивые сказки – это лишь украшение для могил.

Когда рассказ закончился, Влад первый раз за день отвернулся. Он больше не хотел ничего спрашивать у Сэма. Ему нужно было побыть наедине со своими мыслями, переварить услышанное. Он молча подошёл к скале и стал собирать ладонью капли влаги, сочившиеся по холодному камню. Вода стекала по его пальцам, смешиваясь с грязью и небольшими царапинами, оставленными колючими травами. Он пил эту воду, и Сэм видел, как взгляд мальчика стал отвлечённым, устремлённым внутрь себя. Влад мысленно примерял на себя ту самую вонючую, ледяную лужу в карьере, в которой когда-то сидел Сэм, прижав "гранатомёт" к груди, не смея пошевелиться, побеждая в себе всё человеческое ради одного шанса. И Сэм понимал – детство Влада окончательно осталось там, по ту сторону "Ворот Дьявола", а вперёд шёл уже другой человек, на чьи плечи легла тяжесть знания, которое никогда не должно было стать наследием ребёнка.

Тьма опустилась на долину, мягкая и на удивление снисходительная. Она укутала их, скрыв от звёзд и возможных глаз. Где-то далеко за горами мерцало зарево – может, огни другого поселения в каньоне, а может чего-то другого, непонятного, чужого. Но сейчас это не имело ни малейшего значения. Они сидели в маленьком коконе из мха и глубоких теней, где можно было на мгновение забыть, что завтра придёт новый день и принесёт с собой новые страхи и новые надежды, а послезавтра – это вообще далёкое, почти абстрактное будущее, что мир за пределами этого укрытия давно уже принадлежит не им, а другим, более сильным и безжалостным хозяевам. Влад свернулся рядом, уже почти спящий, его дыхание стало ровным и глубоким, по-детски беззаботным. И в этот момент – редкий, хрупкий, почти невозможный – они были просто человеком и ребёнком. Не беглецами, загнанными в угол. Не старым солдатом и его тяжким грузом, не последними жертвами бесконечной, бессмысленной войны, а просто двумя живыми существами, делящими тепло и тишину короткой ночи.

Давно стемнело. Влад спал, свернувшись калачиком, его пальцы время от времени вздрагивали, сжимая край спальника – даже во сне он был занят чем-то важным, бегством или борьбой. А Сэм сидел, обхватив колени, и не мог сомкнуть глаз. Мысли кружились в его голове, как осенние листья в смерче, не находя выхода. Всё ли он делает правильно? Есть ли у него хотя бы призрачный шанс уберечь ребёнка? Смогут ли они пройти завтрашний путь, не наткнувшись на стальную засаду? Перед его внутренним взором встали воспоминания недельной давности – последние сборы перед бегством, последние часы относительного покоя.

Влад ворочался во сне, его лицо исказила гримаса. А Сэм смотрел в тёмную глубь долины, где шуршали невидимые ночные жуки во мху, где-то очень далеко гремел камнепад в горах – или это был ветер, или, может быть, это гудели двигатели чего-то нечеловеческого, стального и бездушного. Он думал о том, что эти люди в деревне – его последний, невыплаченный долг. Влад – его последнее боевое задание. И эта ночь – последняя короткая передышка перед финальным броском. Сэм глубоко вздохнул, понимая, что нужно было заставить себя отключить этот бесконечный внутренний монолог, немного по-настоящему отдохнуть, а не просто сидеть и ждать рассвета, как исполнения приговора.

"Карьер и туннель" Глава 7

Деревня в той долине была похожа на рану на теле планеты. Жилища прилепились к подножию скал, словно лишайники, будто паразиты на боку гиганта. Сплющенные алюминиевые панели, некогда бывшие обшивкой космических барж, стены, испещрённые заплатами из грубо отёсанных базальтовых плит. Крыши из полимерной плёнки, потускневшие и серые от вековой пыли. Это было пристанище пятисот душ – таких же измождённых, изношенных временем и борьбой, как и эти постройки. Теплицы, единственный источник скудной пищи, представляли собой гигантские пузыри, собранные из листов прозрачного пластика больше полувека назад и теперь покрытые паутиной трещин. Во всяком случае, когда Сэм поселился здесь, они уже стояли, ветхие и героические. Их каркасы, некогда идеально прозрачные, теперь напоминали шрамы, заклеенные скотчем и смолой. Участки, пробитые бурями, залатаные чем попало – обрезками металла, кусками брезента. Внутри чахла генномодифицированная пшеница, отчаянно боровшаяся за жизнь под тусклым фиолетовым светом LED-ламп, многие из них не меняли уже сто лет.

Рядом с поселением, в паре километров, зияли чёрными провалами пещеры. В их глубине, под холодными сводами, скрывался открытый водоём – тёмный, как нефть, но живой. От него тянулся хитрый, вечно протекающий водопровод, сплетённый из обрывков дренажных труб с маркировкой давно забытых корпораций, искривлённых топливных магистралей космических челноков, кусков скафандров, чьи гермопрокладки теперь служили уплотнителями. Он вечно подтекал, оставляя на камнях причудливые соляные узоры, но давал главное – влагу для теплиц. Вода в нём всегда была чуть солоноватой – фильтры не меняли очень давно. В теплицах, под призрачным фиолетовым свечением вечных LED-ламп, женщины с руками, покрытыми ультрафиолетовыми ожогами, похожими на змеиную кожу, автоматически, почти машинально срывали стручки редуцированных бобов – каждый не больше ногтя. Мужчины с лицами, иссечёнными морщинами, как руслами высохших рек, вечно были заняты каким-то вечным, сизифовым ремонтом. Это часто напоминало странный процесс творчества – например, как заставить компрессор системы охлаждения, рассчитанный на перекачку специальной жидкости, качать простую воду. Но это было творчество отчаяния, вынужденная гениальность нищеты. Детей почти не осталось. Те немногие, что были, играли не в войну, а в "прятки от дронов" – и их смех, если он и раздавался, звучал приглушённо, слишком тихо, словно дети сами боялись его громкости.

Сэм вспомнил, как стоял у края теплицы, наблюдая, как Влад помогает другим детям поливать жалкие, бледные побеги. Как мальчик сосредоточенно переносил воду в небольшой кастрюльке с перекинутой ручкой из стальной проволоки, его лицо было серьёзным и ответственным. Потом – быстрые, почти панические сборы и прощание. Прощание очень короткое, без лишних слов, потому что все понимали, каждая минута промедления – это фора для преследователей, это шаг навстречу гибели.