Глава 4

Глава 4. Первый Венец и Первый Чужак

Солнце, бледное и редкое, наконец пробилось сквозь свинцовую пелену туч, озарив поляну холодным, но долгожданным светом. Воздух на высоком берегу был острым и чистым, пахнул хвоей и морозной свежестью – совсем не так, как тяжёлое, гнилостное дыхание Слёзной Топи.

С рассветом началась главная работа – укладка первого венца. От этих четырёх брёвен, от их прочности и ровности, зависела судьба всего дома. Богуслав, Голядь и Гудомир выбрали самые толстые, пропитанные смолой сосновые стволы, те, что успели промёрзнуть насквозь – такая древесина не сгниёт и не сдастся жуку-древоточцу.

– Поддай, ровняй! – раздавался негромкий властный голос Богуслава.

Гудомир, кряхтя от натуги, ворочал скользкие от инея брёвна, подкладывая под них плоские речные камни, собранные Жареславом. Голядь, вооружившись теслом, с хирургической точностью выбирал в древесине продольные пазы – «ложа», чтобы верхнее бревно намертво сплелось с нижним. Руки его, привыкшие держать меч, помнили и ремесло – в дружине князя Ратибора умение быстро срубить баню или укрепление ценилось не меньше боевого искусства.

Дивобор, с раскрасневшимся от мороза и усердия лицом, не отходил от отца, подавая инструменты и придерживая концы тяжёлых брёвен. В его глазах горел новый, взрослый огонь – не мечтательный, а созидательный. Он видел, как из хаоса сваленных деревьев под ударами топоров рождается порядок, форма, дом.

– Гляди, сынок, – говорил Богуслав, отирая пот со лба, – как замок ложится. Рубим в «обло», угол в чашу. Так и дед мой рубил, и прадед. Крепко, на века.

Полуса и Снежана тем временем обживали становище. Пока не было стен, их миром оставалось пространство у костра. Полуса, достав свой ценный железный нож, разделывала оставшуюся рыбу – часть на уху, часть на вяление. Снежана, принеся воды в долблёном берестовом коробе, развесила на ветвях молодых сосенок промокшие за дорогу онучи и платки.

Улучив момент, она подходила к дубу-великану или к самой кромке воды. Стояла неподвижно, вслушиваясь. И лес постепенно начинал отвечать ей – не словами, а потоком ощущений. Она чувствовала спокойную, величавую мощь Дуба, его молчаливое одобрение. Чувствовала быстрый, изменчивый нрав Реки, пока лишь холодно взиравшей на непрошеных гостей. И чувствовала бесчисленные малые жизни – настороженных белок, невидимых птиц, мышей под корнями. Мир вокруг был полон, и они, люди, были в нём новыми, но уже не чужеродными нотами.

К полудню первый венец был готов. Четыре бревна, сплочённые в ровный квадрат на каменном основании, отмечали границы будущего дома. Это была ещё не крепость, а лишь её чертёж, начертанный на земле, но вид его наполнял всех суровой гордостью.

В честь этого Полуса испекла на углях лепёшки из последней ржаной муки, сдобренные толчёными желудями, что насобирал Жареслав. Ели молча, устало, но с чувством глубокой правоты – будто вбивали первый, самый важный кол в землю своей судьбы.

– Теперь торопиться не след, – сказал Богуслав, обводя взглядом семью, усевшуюся на брёвнах первого венца. – Каждое бревно должно лечь как влитое. Сруб – он как род. Все звенья друг за друга держатся. Одно кривое – всю стену перекосит.

После короткой передышки работа закипела вновь. Теперь брёвна приходилось поднимать выше, и каждое было тяжелее предыдущего. Соорудили простые «козлы» из жердей – примитивный ворот, чтобы закатывать тяжёлые стволы на растущую стену. Гудомир, с его богатырской силой, был главной живой тягой. Голядь с топором работал наверху, подгоняя пазы. Богуслав руководил внизу.

Именно Голядь, со своей высоты, первым заметил незваного гостя. Он замер, прикрыл глаза от солнца и пристально вгляделся в чащу.

– Кто-то есть, – тихо, но чётко бросил он вниз.

Работа замерла. Все застыли, вбирая в себя тишину. Гудомир бесшумно спрыгнул с «козлов» и взял в руку своё боевое копьё. Грозя, с лица которого разом слетели все шутки, растворился среди деревьев.

– Где? – коротко спросил Богуслав, поднимаясь с колен.

– На опушке, где ельник редеет. Один. Стоит и смотрит.

Прошло несколько напряжённых минут. Птицы, смолкшие на мгновение, снова защебетали.

– Может, зверь? – предположил Дивобор, сжимая в потной ладони рукоять топора.

– Нет, – без колебаний ответил Голядь. – Стоит, как человек. И смотрит по-человечьи. Прищурившись.

Наконец, в чаще дрогнула тень. Из-за ствола вековой ели вышел человек. Высокий, сухопарый, в посконной рубахе и портках, поверх которых был накинут короткий, из грубой шерсти, плащ. На голове – ушанка из заячьего меха. За поясом торчала рукоять ножа, в руке – длинный, суковатый посох. Он упёрся посохом в землю и молча, недружелюбно окинул взглядом лагерь.

Лицо его было обветренным, жёстким, с колючей щетиной и пронзительными, светлыми глазами, несообразно яркими на этом тёмном лице. Он не выглядел ни разбойником, ни воином – скорее, прирученным волком, в чьих глазах всё ещё дикий огонь. Но в его осанке, в этом испытующем, презрительном взгляде, чувствовалась скрытая угроза.

Гудомир шагнул вперёд, заслонив собой семью.

– Гой-еси, путник! – прогремел его бас. – Чего надо?

Незнакомец не ответил сразу. Его взгляд скользнул по первому венцу, по сложенным брёвнам, по лицам детей и остановился на Богуславе.

– Новые, – проговорил он наконец. Голос был хриплым, неиспользуемым. – С какого рода? И по какому праву мои земли рубите?

Его слова повисли в воздухе, колкие и неожиданные. Его земли?

Богуслав, отодвинув Гудомира плечом, вышел вперёд.

– Мы с рода Велесова. А право наше – право нуждающихся. Место это было пусто. Мы договорились с Хозяевами. – Он кивнул в сторону дуба и реки.

Незнакомец фыркнул, и в этом звуке было столько презрения, что у Богуслава сжались кулаки.

– С Хозяевами? – переспросил он, и светлые глаза его сузились. – И много ль они вам сказали? А я-то тут лет двадцать промыслом живу. И зверь тут мой, и рыба. И брод этот я стерегу. Вам тут не место.

Голядь, не сходя со стены, холодно бросил:

– Стережёшь? А мы ни дозора твоего, ни засеки не видели. Место сильное, вольное. Хватит его на всех.

– На всех не хватит, дружинник, – парировал незнакомец, с первого взгляда угадав в Голяде военную выправку. – Зверь уйдёт, испугавшись вашего стука. Рыба перестанет ловиться. А вам жрать что-то надо будет. И потянитесь вы к моим угодьям. Так что сворачивайте свой скарб, пока целы, и уходите.

Наступила тягостная пауза. Гудомир сжал древко копья так, что костяшки его пальцев побелели. Исчезновение Грози было тревожнее его присутствия.

И тут вперёд вышла Полуса. В её руках была деревянная миска с лепёшкой.

– Не гневись, путник, – сказала она тихо, но твёрдо. – Мы не враги и не воры. Мы – семья. Голод да нужда согнали нас с места. Хочешь – раздели с нами хлеб. Он небогатый, но от чистого сердца.

Она протянула миску. Незнакомец с нескрываемым удивлением посмотрел на неё, потом на лепёшку. Его суровое лицо дрогнуло.

– Хлеб ваш мне не нужен, – буркнул он, но уже без прежней ярости. – И жалость ваша тоже.

Он снова уставился на Богуслава.

– Договорились с духами, говоришь? А с Водяным старым ты говорил? С Топь-девой, что внизу по реке живёт? Они тебе разрешение дали?

Богуслав не смутился.

– С Рекой и с Лесом мы свой договор скрепили. Дарами. И они нас приняли. А коли ты тут старожил, то должен бы знать – против воли Хозяев мы бы и первого бревна не положили.

Незнакомец задумался, впервые опустив взгляд. Он что-то взвешивал. Наконец, с силой ткнул посохом в землю.

– Называюсь Волкомыс. И брод этот, и леса вокруг – мои охотничьи земли. Князю до них дела нет, а мне – есть. – Он окинул их оценивающим взглядом. – Рубите свой курень. Не мне вас останавливать. Но предупреждаю – если хоть одна ваша ловушка встанет на моей тропе, если хоть одна сеть перегородит мой участок реки… вы своих костей не соберёте. И духи вам не помогут. Поняли?

Он не ждал ответа. Развернулся и бесшумно скрылся в чаще.

Несколько минут все стояли в оцепенении. Первым очнулся Голядь.

– Волкомыс… Имя подходящее. Волком смотрит – и мыслями, видать, не сильно от зверя отличается.

– Но он ушёл, – выдохнула Полуса.

– Ушёл, но не смирился, – мрачно констатировал Богуслав. – Предупредил. Считай, это была его первая и последняя любезность.

– Ничего, – вступил вернувшийся Грозя. – Я за ним сходил. Ушёл, следов лишних не наставил. Один, похоже. Но знает лес как свои пять пальцев.

Визит Волкомыса бросил тень на их радость, но не затмил её. Напротив, заставил сплотиться. Появление его было суровой прививкой реальности. Они поняли, что дому угрожают не только духи, но и люди – одинокие, голодные и от доброты одичалые.

Работа продолжилась, но теперь Голядь и Гудомир, закончив с плотницким делом, взялись за заострённые колья – первый, пока ещё низкий частокол вокруг поляны. Не столько защита, сколько знак – наш рубеж.

К вечеру над срубом возвышались уже три венца. Стены росли, обретая форму. Уже можно было разглядеть, где будет дверь, где – затянутое бычьим пузырём оконце. В центре горницы Гудомир выложил камнями яму для очага.

Снежана, наблюдая за работой, подошла к отцу.

– Тятя, – сказала она. – Он… Волкомыс… он не злой. Он… раненый. Лес его ранил. И одиночество.

Богуслав грустно улыбнулся, гладя её по голове.

– Знаю, дочка. Но раненый зверь – самый опасный. Мы должны быть готовы.

У костра, глядя на первые стены и тлеющие угли очага, Богуслав сказал твёрдо:

– Ничего. Мы здесь. И мы остаёмся. А кто придёт с миром – того накормим и обогреем. А кто со злом… – Он не договорил, но все поняли.

Они отвоевали у леса пядь земли. И теперь должны были её удержать. Первый венец был положен. И первая угроза явлена. Их испытание только начиналось.

Глава 5

Глава 5. Курная жертва и первая кровь

Дни сплетались в череду трудовую, где от зари до зари топор стучал да песня звенела. Пять венцов сруба уже поднялись – стены были по пояс взрослому мужчине. В центре горницы, на каменном основании, выросла глинобитная печь-каменка. Её сооружение стало особым ритуалом, объединившим всех. Жареслав и Дивобор таскали жирную речную глину, смешивали с песком и водой. Полуса, знавшая печное искусство, указывала, как сложить свод, чтобы жар не утекал зря. Гудомир вкатывал внутрь гладкие валуны – они должны были накаляться и бережно отдавать тепло долгими зимними ночами.

Первая пробная топка удалась – из глиняной трубы, едва возвышавшейся над срубом, потянулся густой, смолистый дым. Этот запах живого очага разносился по округе, заявляя о новом порядке: здесь теперь живут люди.

Но с каждым новым венцом напряжение росло. Все чувствовали незримый, тяжёлый взгляд. Волкомыс не показывался, но его присутствие витало в воздухе, словно запах грозы перед дождём. Поутру Голядь находил у края поляны свежие следы грубых поршней, примятую траву. Охотник выжидал.

Однажды утром Грожа вернулся с реки с пустыми руками.

–Сети пусты… совсем… ни плотвички, ни окушка. Вчера ещё клевало.

–Может, не в том месте закинул? – без веры в голосе спросил Богуслав.

–В самом уловистом, хозяин. Словно кто их распугал. Или выгнал.

Снежана, услышав это, побледнела.

–Река… шепчет, что мы берём, но ничего не даём назад. И кто-то старший сердится в глубине.

Вечером новая беда. Дивобор и Жареслав, собиравшие хворост, с визгом примчались к срубу. Их ворох сучьев катился по земле, будто невидимая рука дёрнула верёвку.

–Он! Камнем кинул! – захлёбывался Дивобор.

Голядь и Гудомир бросились в чащу, но нашли лишь знакомый след.

–Игры начинаются, – мрачно заключил Голядь. – Мелкие пакости. Но долго так не продлится.

Богуслав понимал: страх разъедал их изнутри. Нужно было действовать. Ночью ему приснился ветер, несущий шёпот: «Курная жертва… Дымом… Всех…»

Наутро решение было готово. Они пытались договориться с Лесом и Рекой по отдельности. Но здесь, на границе миров, нужен был общий договор. Освятить дом особым дымом – курной жертвой, понятной всем духам места.

За утренней трапезой он объявил:

–Голядь, Гудомир – идите на промысел с просьбой. Возьмите то, что даст лес. Птицу, зверя – неважно. Но добыча должна быть честной.

–Полуса, Снежана – соберите всё, что можем отдать. Щедро. Муку, соль, лучшие травы.

–А мы с малыми подготовим место.

Никто не спорил. Все видели необходимость шага.

Голядь и Гудомир вернулись под вечер, неся на шесте молодого кабанчика.

–Странный зверь, – рассказывал Гудомир. – Стоял, не боялся. Чуть ли не в ноги смотрел.

–Жертва чистая, сам в руки дался, – кивнул Богуслав. – Значит, его и избрали. Его и возьмём.

Тем временем женщины приготовили дары. В корчагу сложили горсть ржаной муки, щепоть соли, пучок сушёной мяты и зверобоя. Снежана добавила несколько своих самых ярких воспоминаний – образ первого подснежника и ощущение тёплой руки отца на голове. Она отдавала это добровольно, зная – это самая ценная монета в мире духов.

Когда стемнело и зажглись звёзды, они собрались у очага. Внутри пахло сырой древесиной, смолой и свежей глиной. Богуслав развёл на камнях яркий огонь. Рядом лежала тушка кабанчика и стояла корчага с дарами.

–Становись кругом, – тихо сказал он. – Все. От мала до велика.

Они встали, взявшись за руки, замыкая круг – семью и род.

Богуслав поднял корчагу над огнём.

–Хозяева! Дедушко-Лесовик! Батюшка-Водяной! Топь-дева! И все вы, малые духи! Примите нашу жертву курную! Мы пришли не как завоеватели, а как соседи. Будем брать, но и отдавать. Чтить ваши законы и хранить ваш покой. Дом наш – наш общий дом. Дым нашего очага – наш общий дым. Примите нас в свою семью!

Он опрокинул корчагу в огонь. Мука и травы вспыхнули душистым пламенем, соль затрещала. Струйка густого дыма потянулась к потолку, заполняя сруб.

Затем Богуслав возложил тушку в огонь.

–Примите нашу кровь и плоть! Мы – часть этого мира! Мы – с вами!

Мясо зашипело. Дым стал гуще, тяжелее, приобрёл тёмный оттенок. Он клубился внутри, заволакивая лица, проникая в одежду. Все стояли не шелохнувшись, вдыхая этот дым, густой и тягучий, пахнущий жертвой и надеждой.

Вдруг Снежана вскрикнула и упала на колени. Глаза закатились, тело затряслось.

–Идёт… Все идут… Смотрят… – прошептала она.

Затем заговорила странным, наложенным голосом, будто несколько существ говорили её устами:

–Видим дым… Чуем кровь… Слышим слово… Род людской… Опять пришёл… Рубит, жжёт…

–Мы с миром! – громко ответил Богуслав, удерживая Полусу.

–Соседства?.. – раздался другой голос, шипящий, будто из-под воды. – А сети?.. А дым?.. А стук?.. Топь мою потревожили… Рыбу распугали…

–И зверь мой уходит… – добавил третий, ворчливый, как ветер в соснах. – Шумят… Топчут…

–Мы исправимся! – поклялся Богуслав. – Сети больше не ставим! Будем брать только удочкой! И шум уймём!

–А охотник?.. – спросил первый голос. – Он наш… Из плоти леса… Из крови реки… Вы его тронете?..

Сердце Богуслава ёкнуло.

–Тронем, только если он тронет первым! Не ищем вражды! Предлагаем мир!

Наступила пауза. Дым вился всё гуще.

–…Люди… – наконец прозвучало, и в голосе слышалась усталая гроза. – Слова ваши… впрямь крепки… Дым ваш… прямёхонек… Кровь… принята…

–Пусть будет так… – прошипел водяной. – Но сетей – не будет! И шума – меньше!

–И охотника… не троньте… – добавил лесной. – Он… под защитой… Но и вы… под защитой… отныне…

Снежана ахнула и выдохнула, будто сбросив тяжёлый груз. Полуса подхватила её. Девушка была бледна и дрожала.

–Услышали, – с трудом выговорила она. – Приняли. Но… с условиями.