Глава 1

Глава 1. Голодная Зима в Велесове

Зима в тот год вцепилась в Велесово с мертвой хваткой. Снег не шёл – сеялся, колкий и мелкий, словно костяная пыль. Он скрипел на зубах у ветра, забивался в щели бревенчатых стен и ложился на поля бесконечным, окостеневшим саваном. В курене, несмотря на ненасытную печь, воздух оставался с тяжелевшим от стужи. Он был насыщен густым духом дыма, кислой пряностью кваса и тлением немытой кожи – неразлучными спутниками затянувшегося до самого дна лихолетья.

Богуслав сидел на грубо тёсаной лавке, не сводя глаз с пустого горшка, возвышавшегося на столе, как намогильный памятник. Его руки, ещё недавно с лёгкостью валившие сосны и рубившие срубы, бессильно лежали на коленях, и в их одеревеневшей мускулатуре таилась горькая ирония: сила, что с легкостью валила сосны, оказалась ничтожной перед пустотой закромов. Он чувствовал на себе взгляды – каждый особый, невыносимый по-своему. Пристальный, выцветший от безысходности взгляд жены, Полусы, чьи пальцы безостановочно теребили веретено, пытаясь выпрясть из пустоты хоть крупицу надежды. Тревожные, исподлобья взгляды детей: Снежаны, прильнувшей к материнскому плечу, Дивобора, с мрачным упорством ошкуривавшего сучковатую палку, и малого Жареслава, в чьих когда-то озорных, а ныне распахнутых от непонятного ужаса глазах застыл голодный вопрос.

– Кончилось, – хрипло проронил Богуслав, и привычно твёрдый голос его прозвучал чужим и придавленным. – И зерно, и репа. Остались сушёные грибы, да вяленая рыба. На неделю. От силы.

Полуса вздохнула, не отрываясь от монотонного вращения. Её тихий голос был плоским, как поверхность мёртвой воды.

–Староста приходил. Спрашивал про долг. За прошлый хлеб. Сказал, к весне не отдадим – пойдём в кабалу. Отрабатывать.

Слово «кабала», тяжёлое и липкое, повисло в прокуренном воздухе, словно смола. Дивобор с силой ткнул заострённой палкой в половицу.

–Не пойдём! – выкрикнул он, и юный голос его сорвался на визгливый надрыв. – Я в лес уйду! Волком стану!

–Молчи, дитятко, – беззвучно оборвала его мать. – В лесу тебя медведь-шатун или леший до первой ночи доконает.

Дверь с скрипом отворилась, впустив вихрь ледяного воздуха и трёх заиндевелых фигур. Впереди шёл Голядь, за ним – угрюмый исполин Гудомир и вечно ухмыляющийся Грозя, чья улыбка сегодня походила на оскал. На плечах у них болталась одна тощая тетерка.

–Вот и вся добыча, – отрывисто бросил Голядь, швыряя на лавку шапку, покрытую ледяной коркой. – Лес пуст. Словно выметенный. Ни зверя, ни птицы. Словно кто-то выжег всё дотла.

–Или увёл, – мрачно пробасил Гудомир, его голос пророкотал, как подземный гром. – Духи не благоволят. Чую я. Земля не родит, лес не кормит.

Грозя попытался вставить свою привычную шутку, но она вышла горькой и неуместной:

–Может, нам и впрямь в лешие податься? Голядь – главным, он и так ворчит, как лесовик на солнцепёке. Я буду дурачествами его тешить, а Гудомир – громыхать, чтоб путники с дороги сворачивали.

Никто не улыбнулся. Голядь, брат Богуслава, бывший дружинник князя Ратибора, молча принял из рук Полусы чашу с пустой похлёбкой. Он был немым укором самому себе, ибо его старые раны, заслуженные на службе у яростного князя, не ныли так сильно, как рана от собственного бессилия. Он когда-то отбивал атаки печенегов, но не мог отбить свою семью от невидимого врага – голода.

Вечер тянулся, бесконечный и тёмный, как смоль. Жареслав уснул, всхлипывая во сне. Снежана, кутаясь в посконный платок, смотрела на огонь, и ей чудилось, что в багровых языках пламени пляшут неведомые, зовущие тени. Она всегда чувствовала больше других. Шёпот листвы был для неё речью, журчание ручья – песней. А сейчас лес за стенами молчал, затаившись, будто прислушиваясь к чему-то важному.

Внезапно снаружи донёсся шум – не унылый вой ветра, а быстрые, уверенные шаги и разудалый, медью звенящий напев. Затем раздался стук в дверь – настолько полный жизни и дерзкой уверенности, что все внутри встрепенулись.

Голядь молниеносно встал, пальцы сомкнулись на рукояти ножа за поясом. Богуслав кивнул, и брат отодвинул тяжеленный дубовый засов.

На пороге стоял человек в ярком, хоть и поношенном, кафтане, с повязкой на глазу и гуслями за спиной. Его единственный глаз весело и оценивающе блеснул в тусклом свете лучины.

–Гой-еси, хозяева! – прокричал он, и голос его звенел, как подброшенная монета. – Пустите на ночлег скомороха одинокого! Новостей принёс да песен веселых! А взамен – диковинку расскажу, что дороже злата будет!

Это был Радомир, скоморох из рода Куницы. Его имя, означавшее «радующийся миру», входило в ядовитое противоречие с острым языком и вечной готовностью подмечать худшее.

Его впустили. Радомир отряхнулся с такой энергией, будто сбрасывал с плеч не снег, а саму унылую безысходность этого жилища. Усевшись у огня, он протянул к теплу длинные, гибкие пальцы. Скудную похлёбку, поданную Полусой, он ел с таким видом, будто это княжеское яство, а Снежану одаривал такими красноречивыми взглядами, что девушка, покраснев, опустила глаза.

–Ну что, добры люди, – начал он, обводя всех своим зорким глазом. – Слышал я, в ваших краях нынче тошно жить стало. Земля-матушка на вас обиделась. А знаете, отчего? Оттого что сидите вы на старом месте, как сурок в норе, а мир-то необъятен! Есть на свете дороги, по которым удача похаживает!

–Болтай меньше, скоморох, – буркнул Голядь. – Удачу мы только в сказках твоих видим.

–А вот и нет! – воскликнул Радомир, и его глаз сверкнул азартно. – Есть на свете место одно, забытое богами да людьми. Брод на реке Светлице, где старый дуб-великан стражем стоит. Дорога там была торная, купеческая, да лет двадцать назад обход её делать стали – подальше от тех мест, где, сказывают, нечисть поганая водилась. А брод-то остался. И вода там алая, от ключей подземных, и рыбы – лови не хочу, и зверя в лесах – стреляй. И стоит тот брод ничей, словно суженая, что ждёт своего жениха.

Богуслав замер, и в его потухших глазах вспыхнул давно забытый огонь.

–Говори толком, человек. Что за брод?

–Место сильное, – понизил голос Радомир, и на его лице впервые появилась тень серьёзности. – На пограничье. Между нашим миром и Иномирьем. Духи там сильны. Реку ту Водяной старый стережёт, а лес – Дедушко-Лесовик. Но кто с ними лад найдёт, тому они и помощники. Поставишь там корчму, станешь первым, кто путникам и кров, и пищу даст – золотые горы сгребать будешь! А главное – вольным будешь. Никакому князю или старосте ты там не нужен. Ты сам себе осударь.

В курене повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев. Идея, дикая и невероятная, упала в благодатную почву отчаяния и пустила корни.

Ночью Богуславу не спалось. Он вышел из куреня, и мороз впился в него острыми зубами. Он смотрел на тёмный, безмолвный лес, и ум его примерял на себя кожу хозяина придорожной корчмы. Тяготы были очевидны: враждебная природа, лихие люди, духи, с которыми предстояло найти общий язык. Но была и свобода. Было дело, которое он сможет построить сам, своими руками, для своей семьи.

И тогда он почувствовал. Не звук, а присутствие. Ветер, до того дремавший, вдруг шевельнул верхушки сосен. Он донёс не слово, а ощущение, рождённый из воздуха образ: быстрая река, залитый солнцем берег и крепкий, новый сруб на нём. А потом в шелесте пронеслось едва уловимое, словно дуновение, имя: «Стрибога».

Богуслав вздрогнул. Бог ветров и путей. Разве не он указывает дорогу?

Он вернулся в курень, где все спали тревожным сном. Лишь Снежана приоткрыла глаза и посмотрела на отца с безмолвным вопросом. Он подошёл, положил на её голову тяжёлую, тёплую ладонь.

–Утром, дочка, – тихо сказал он. – Утром всё решится.

А утром, когда семья вновь собралась над скудной трапезой, Богуслав поднялся во весь свой богатырский рост. Его лицо, измождённое заботами, теперь выражало не просто решимость – непримиримую волю.

–Слушайте все, – начал он, и в его голосе вновь зазвучала та властная нота, что вела когда-то в бой дружину. – Сидеть здесь и ждать кабалы или голодной смерти – не наш путь. Мы – не поскрёбыши последние, чтобы нас со свету сживали. Мы – род. И у нас есть и сила, и умение.

Он обвёл взглядом каждого: упрямую Полусу, сурового Голядя, его товарищей-воинов; детей, в чьих глазах разгорался давно забытый огонёк.

–Мы уходим. К тому броду. Мы построим там свой дом. Не просто курень, а корчму. Дом для путников и пристанище для себя. Мы станем хозяевами своей судьбы на перекрёстке дорог. Собирайтесь. Через два дня – в путь.

И в тишине, последовавшей за его словами, не было страха. Было предвкушение трудной дороги, острое, как вкус железа на ветру, и запах далёкой, но уже почти осязаемой свободы. Их путь начинался.