2. Десятая экспедиция «Витязя»

Прежде чем перейти к повествованию об экспедиции, уместно будет рассказать славную историю «Витязя», дабы читатель мог в полной мере оценить те усилия и масштабы человеческой деятельности, значимой частью и яркими представителями которой выпало стать Ивану Игоревичу Ермакову и его команде.

После того как в окрестностях Светлого пояса – сферы радиусом три мегапарсека – стали одну за другой открывать подобные Земле планеты, был образован Императорский корпус дальних изысканий. Штаб его обосновался на Земле, в Москве, а основу флотилии составили военные корветы. Главная причина такого выбора заключалась в том, что корвет был самым малым кораблем, на котором возможен монтаж лодыгинского искривителя. К тому же большая серия корветов, построенная в самом начале нового космического века, почти не отличалась своим устройством, имела одинаковые корпуса, была надежна, проверена временем, но для военной службы к тому времени порядком устарела.

«Витязь» был особенным кораблем, в своем роде памятником уходящей эпохе. Под командованием адмирала Камарова «Витязь» нанес на звездные карты Семилунск и Екатериномир, при его участии отвоевали поселенцы у ползариев Дальнекузнецк. Межгалактические странствия и опасные приключения оставляли порой на корпусе страшные отметины, и на стене центрального поста множились таблички с именами героев, сложивших жизни ради команды, корабля, свободы, знания, ради процветания империи и каждого ее жителя.

В тридцатые годы Корпус дальних изысканий начал пополняться кораблями, специально сконструированными для экспедиций. Несмотря на это, несколько корветов продолжали нести службу. Были у них свои преимущества, о которых любопытный читатель всегда может узнать из книг, этому вопросу посвященных.

Но помимо различных материальных соображений имело место кое-что особенное: некоторые корабли считались счастливыми, будто находившимися под охраной высших сил. В те моменты, когда неминуемо должны были они погибнуть, обстоятельства вдруг становились на их сторону. И раз за разом случались эти истории именно со старыми корветами. Можно возразить, что дело здесь вовсе не в удаче, а в том, что ею сумел воспользоваться капитан, или же посмотреть на эти чудеса под таким углом: будь на этом месте корабль более современный, не потребовалось бы и чудес. Все это отчасти справедливо. Но человеческая природа в любые времена одинакова. Людям требуется верить в удачу, в то, что есть для них надежда и там, где кончаются их возможности и отступают наука и техника.

Из пятерых остававшихся в строю корветов огонь войны пережил только «Витязь». В 70-х годах Корпус страдал от недостатка кораблей. «Витязь» прошел модернизацию и вернулся на службу.

25 октября 2890 года «Витязь» с командой из ста семи человек на борту вошел в искривитель, расположенный подле станции Порт-Арктур. Путь космоплавателей лежал к безымянной галактике в созвездии Центавра, на окраинах которой астрономы открыли две планеты, предположительно похожие на нашу Землю. Впервые человек направлялся к только что обозначенным звездным системам, не был еще установлен приемник-искривитель, не существовало точного маршрута через пространство Лодыгина. Пусты были карты новых, неоткрытых областей, и лишь несколько пометок на них обозначали те явные опасности вроде черных провалов и массивных звезд, которые были уже известны ученым.

Пространство Лодыгина – темная изнанка нашего мира, свернутого непостижимым для человеческого разума образом, обратная сторона космоса (или, как любят теперь писать в журналах, «сверхкосмос») – даровало людям возможность скорых путешествий по Вселенной. Оставим пока в стороне (что сделал и Ермаков) рассказ о том, как боролась отважная команда с красным туманом, как отказали генераторы в поле холода и только в последний момент на замерзающем корвете удалось механикам запустить их. «Витязь» уклонялся от вовремя обнаруженных наблюдателями вулкаров и притяжалей, штурманы денно и нощно анализировали карты, правя курс и порой одной лишь интуицией уводя корабль от столкновения с теми грозными силами, которые царствуют в чуждом человеку мире.

За сорок дней пронесся «Витязь» через одиннадцать миллионов световых лет и вынырнул в обычный космос неподалеку от первой своей цели – небольшой планеты, названной сначала Райским Садом. Вся она, как и предсказывали ученые, утопала в растительности. «Климат для жизни самый благоприятный. Следов цивилизации не наблюдаю. Атмосфера для дыхания человека не подходит, но данное препятствие легко может быть устранено за год работы оземельной станции. Отправляю на поверхность катер-челнок», – так радировал Ермаков на Землю.

Однако связь с катером сразу была потеряна. За густыми облаками не было никакой возможности разобрать, что же случилось на планете, что стало с двадцатью учеными, офицерами и матросами: катер попросту пропал с экранов радиоскопа. Ермаков принял решение тотчас лететь на поверхность. С собой он взял только троих имевших боевой опыт офицеров и пятерых матросов.

Место посадки в центре единственного материка, по всем измерениям видевшееся с орбиты твердью, оказалось глубоким болотом. Быстро найдено было место, где затонул первый катер, и спущен зонд, обеспечивший связь. Капитан и его команда начали готовить операцию по подъему. Работа шла в сложнейших условиях: второй катер вынужден был висеть в воздухе, а люди – прыгать по корням деревьев в герметичных костюмах, ежесекундно рискуя свалиться в клейкую субстанцию, из которой без посторонней помощи не выбраться. Имевшиеся на катере надувной спасательный плот и часть емкостей с кислородом и водой были превращены в понтоны, установлены были лебедки, дополнительной силы которых должно было хватить для вызволения скованного трясиной челнока.

Но в тот момент, когда команда спасателей готова была начать подъем, на них со всех сторон набросились ужасные существа, поначалу принятые за растения и до этого времени ждавшие удобной для атаки минуты.

– И вот эти адовы порождения окружили нас дюжиной! – взмахнул Ермаков рукой. – Нет, больше, больше их было! Сами по топи ходят как по лугу, быстрые, клювы у них, рук-ног по шесть пар, когти – что твой серп!

Он отпил кофе из заново принесенной автоматами чашки и промокнул губы платком.

– Ты, Володя, меня знаешь. Я всякого повидал и редко так расхожусь. Но здесь мои люди стояли беспомощные, шевелились уже под нами эти корни, и бог его знает что еще бы высунулось. Выхватили мы пистолеты, да на такой близости что от них толку? Уже рукопашная пошла. Они, эти штуки, как из палок сделаны. Матроса моего прихватил один, костюм ему разорвал. Я туда. Кортиком колю – как в дерево бью. Но оттащил. Упали мы на понтон, из плота надутый. «Только не здесь, приятель! – думаю. – Не дам я тебе, инопланетной твари, понтон повредить! Лучше утону с тобой, поганцем, вместе!» Держу его за руки-палки, а два когтя уже у самого горла моего. И тут Димка!

Ермаков взглянул на помощника, который готовился стойко перенести самое, быть может, сложное испытание для человека его склада.

– Бросился к нам, ударил чудище в центральную его ветвь… или пускай будет ствол. В этот ствол ударил. Сразу оно сжалось, как паук над огнем! «Бейте, – кричит, – в красный узел! Там у них слабина!» Тут уж мы показали, что такое флот! Всех за три минуты отправили куда положено! И Димка был просто тигр – нет, барс – в белом костюме!

Остроумов слушал рассказ затаив дыхание, не смея вставить слово и лишь кивая или хватаясь в самые острые моменты за бороду. Зная уже в общих чертах произошедшее из газет и междусети, он не мог не пережить все заново, так, как если бы сам находился в то время на чужой планете.

– А что же тот матрос? С порванным костюмом, – подавшись вперед, спросил он, нахмурившись.

– Быстро в катер донесли, спасли. Он молодцом держался, хитро так лег, чтобы не тонуть и кислород не терять. Мои ребята паники не ведают! А вот с первого катера один матрос, Андрейка, погиб.

Ермаков сжал губы и посмотрел в окно.

– Младший. По возрасту младший, понимаешь?.. Такие дела. В первый челнок его брать было против правил – опыта недоставало. Но он так упрашивал… Сели они на болото, а оно странное, очень странное. Сначала вроде плывешь, даже стоишь на нем, а потом вдруг тонешь. Резко пошло все вниз, он не успел заскочить и закрыл люк снаружи. Знаешь же, там есть ручка. Думал, конечно, выплыть, да вот… потонул. А команду спас, поскольку ежели сразу не закрыть, то после уже не выйдет.

На минуту в комнате воцарилась тишина. Все трое чувствовали, что так надо, правильно. Наконец капитан вздохнул.

– Царствие ему небесное. Я государю направил вместе с рапортом предложение планету из Райского Сада переименовать в Андреевские Топи. А дальше была Сиренея…

– Наслышан уже, наслышан! – постарался бодрым тоном вывести беседу из туч тяжких воспоминаний обратно, в ясную синеву радостной встречи, Остроумов.

– Во всем чудеснейшее место! Скажи, Дмитрий Алексеевич?

– Точно так. Чуть полегче Земли. Дышится свободно без всяких костюмов.

– И повсюду луга сиреневые, как в сказке! У меня, кстати, подарок есть. Не думал же ты, что я без сувениров к тебе?

Ермаков взял со столика оставленную там ранее небольшую шкатулку, сделанную из темного дерева. Все встали. Капитан распахнул крышку. Внутри, в бархатных углублениях, покоились три маленьких сосуда. Он протянул шкатулку купцу.

– Подземные ключи Сиренеи! Воды, текущие там из стен пещер. Замечательное местечко! Пока я не рассказывал о нем, только в рапорте… Нет, погоди, сейчас не открывай! После оцени. Добро?

Остроумов удивленно поднял бровь, прикидывая, куда клонит его друг.

– Добро! Спасибо тебе, Ваня!.. Что же, дамы нас, поди, заждались, пора к ним спуститься!

Купец щелкнул кнопкой на часах, подзывая домового.

– Яшка! Скажи, что мы идем!

За одетыми в богатый переплет окнами усадьбы по светло-синему московскому небу так же, как и тысячу лет назад, плыли ярко-белые облака.

3. Свет окон его

По правую руку от Тверской улицы в Москве располагается один известный переулок. Знаменит он в первую очередь трактиром на углу, притягивающим к себе всяческие происшествия и попадающим то в местные газеты, а то и на страницы межсетевые. Навещают его люди довольно известные, большей частью из музыкальных кругов, поэтических и так далее – то есть люди искусства.

Подальше от того трактира (имевшего, как и ныне, вывеску «Пиковский») находился в те годы трехэтажный доходный дом, архитектурой своей не примечательный, но вида богатого, с большим количеством прислуги. Принадлежал он вдове князя Липгарта, Антонине Павловне Липгарт. Уже несколько месяцев в этом доме занимал бельэтаж (а сказать правду – весь дом, ибо не пускали туда других постояльцев) молодой поэт и актер кинематографа космической популярности Евгений Радин.

Сын извозчика и мещанки, Радин успел за свое детство стать свидетелем достаточного количества больших и малых семейных трагедий. Отец пил, влезал в долги, волочился за женщинами, скандал следовал за скандалом. Семья жила бедно, постоянно переезжала с места на место в поисках нового пристанища, которое вскоре опять не могла оплачивать. Родителям приходилось упрашивать теток, дядек и бабок вступиться, и здесь ребенок, сам того не ведая, становился единственной причиной, по которой оказывалась помощь. А когда Радину исполнилось шесть лет, отец бросил семью и сбежал на Марс.

Мать Евгения была дальним потомком европейских норфинов, женщиной себялюбивой, с резким характером и тяжелой рукой. Слишком многое в сыне напоминало ей его отца, и по этой одной причине Евгений никогда не получал от матери той любви, которая является главной жизненной энергией любого ребенка и которая во многом определяет его характер.

Неизвестно, как бы сложилась судьба Евгения, если бы сердобольные родственники не отдали его в Московское театральное училище. Здесь семена талантов, получив нужную почву, на глазах у всех произвели на свет цветок невероятной харизмы и обаяния. Цветок этот, однако, напитывали изнутри два главных желания, сложившихся из детства: желание богато жить и желание быть любимым. Кино дало Евгению Радину и первое, и второе.

В ночь перед приездом Ермакова через дорогу от дома вдовы, занимаемого Евгением, можно было заметить одинокую фигуру – молодую девушку, стоящую под сухой липой. На девушке было прямое черное платье с открытым вырезом каре на груди, по всей длине украшенное кружевными лентами. Через подол его проходил косой разрез, зашитый золотой нитью. Такой наряд был популярен у молодежи, именовавшей себя мрачниками. Волосы с переливом из медного в бордовый, сложная укладка с начесом и завитыми локонами, стянутыми сзади, украшения из марсианских рубинов, дорогая машинка последней модели в руках – все выдавало в ней девушку из состоятельной семьи. Взор ее был прикован к комнатам липгартовского дома, сияющим в ночи ярким электрическим светом.

С самого обеда сидели у Радина лицейский друг, рыжеволосый московский повеса Константин Залатаев, и три молодые девицы. Играли в карты, ели, выпивали, слушали, качая головами, рассказы Евгения о тяжкой актерской доле. Дождавшись, когда стихнет очередной приступ хохота над очередной вульгарной шуткой, высокая блондинка поймала руку Евгения.

– Женэ, Женэ! Теперь я тебе погадаю!

Женэ – так сегодня звали Радина. Одной из прихотей Евгения было давать себе новое имя на вечер. Женэ – псевдоним известного комика и актера, погибшего в год начала войны, всеми любимого толстяка в соломенной шляпе.

Радин отдернул руку, попытался застегнуть манжету, но тут же бросил это занятие.

– Люси, это скучно!

– Но ты же обещал!

– Евгеша обещал, а сегодня я не он. – Радин хлопнул в ладоши. – Это скучно! Разве ты не умеешь чувствовать, что для мужчины скучно, а что нет? – Он повернулся к двум девушкам, сидящим в обнимку на диване. – А вы умеете ли чувствовать?

Радин схватил за руку миниатюрную шатенку с большими, блестящими, уже не трезвыми глазами и заставил ее подняться.

– Ну, Дарья, отвечай: умеешь?

Из коридора донесся грохот, послышались ругательства. Дверь распахнулась, в комнату ввалился (точнее, вполз на четвереньках) Залатаев.

– Твои автоматы разбили выпивку. Давай их с крыши скинем.

– Нет, – коротко ответил Евгений и посмотрел на приятеля взглядом, каким взрослый смотрит на провинившегося ребенка. – Встань уже… И вот что… Будем танцевать! Движение – вот что не скучно для мужчины!

Ко второму часу ночи пришла кому-то в голову идея играть в переодевания. Были бесцеремонно разорены платяные шкафы с актерскими костюмами, которые держал у себя Радин, и еще долго мелькали в окнах тела – то разодетые пиратами или разбойниками, то полуголые. Седой эконом, безуспешно пытавшийся задремать в качающемся кресле в угловой комнате первого этажа, морщился от криков и никак не мог понять наказ хозяйки «во всем Евгеше способствовать, чтобы не знал он ограничений, кроме закона».

Невозможно красивый собой, высокий, широкоплечий, с несколько полными губами, широким подбородком и правильным прямым носом, блондин с пронзительным взглядом серо-голубых глаз, которые он никогда не отводил первым, – таким Радина знали на тридцати двух планетах и нескольких десятках космических станций. Любой фильм с его участием неизменно собирал полные залы. Слава эта выросла прежде всего из ролей совершенно отрицательных. Ролей, как скажет человек, знакомый с кухней этого искусства, приговорных: легко могут они продлить тень сыгранного образа на всю карьеру, положим, понимаемы критиками и бог знает как влияют на отношение к актеру простой публики. Однако игра Радина раз за разом придавала этим образам неожиданных красок, выворачивала все так, что зритель начинал сопереживать, видеть даже в убийце человека и, к собственному удивлению, жалеть его. Сейчас, купаясь в славе самых разных видов, имея возможность развлекаться так, как желает его душа, Радин стал вдруг обнаруживать нечто тревожное, грозящее пошатнуть сами основы его сложившейся яркой жизни: эта жизнь начала ему надоедать.

Так и сегодня. Вдруг без причины Евгений разозлился. Только что он вместе с Костей Залатаевым, изображая тигра, гонялся за девушками, перебегал из комнаты в комнату, отталкивая с пути стулья, спотыкаясь, натыкаясь на углы… И вдруг встал прямо, подняв глаза к потолку, посреди большой гостиной и бросил в двери полосатую накидку.

– Мерзость.

Друзья непонимающими глазами уставились на него, стоящего в льняных брюках и распахнутой сорочке посреди комнаты. Радин обвел гостей хмурым взглядом и громким, чуть дрожащим и совершенно трезвым голосом произнес:

– Все это мрак, пурга и дым. Во мне их вовсе не осталось. Другого жду, хочу другим груди своей наполнить ярость. И ненавидеть я хочу то, что люблю душою всею, и… Убирайтесь! Пошли все вон! К черту, к черту!

Радин смахнул со стола карты, и они, будто сухие осенние листья, поднятые порывом ветра, закрутились в наполненном ароматами дорогого шампанского и ликера, застоявшемся, тяжелом воздухе и рассыпались по темному паркету. Залатаев, тоже бросив на пол свою накидку, подошел к Радину, явно намереваясь что-то возразить, но Евгений схватил его за ворот и поволок к дверям.

По переулку проехал извозчик. Свет фар скользнул по деревьям и выхватил из темноты шатающиеся фигуры, в сопровождении двух автоматов спускающиеся по ступеням. Мобиль, скрипнув шинами, развернулся, и фары оказались направлены точно на девушку, стоящую по-прежнему возле старой липы. Произошло это совершенно случайно, но было тотчас замечено всей компанией.

– Гляди, это Остроумова!

Девушка, которую Радин называл Дарьей, путаясь в складках платья и отталкивая руки подруг, обошла мобиль.

– Ты чего здесь забыла? Думаешь, нужна ему?

Ольга – а девушкой в черном платье действительно была младшая купеческая дочь – молчала, но не отворачивала головы и смотрела на существ (так она сейчас назвала их про себя), ей противных, чуждых, противоположных по духу и ничего не понимающих, паразитов, пользующихся слабостью Евгения. Мысли эти придавали ей сил, и нахмуренные брови над горящими ненавистью глазами демонстрировали эти силы столь очевидно, что вторая девица, качаясь и с трудом выговаривая слова, обняла подругу за шею и потянула в сторону улицы.

– Да п-пойдем уже, далась тебе эта моль!

Радин провожать не вышел. Через окна второго этажа слышно было, как укатил извозчик. В доме стало тихо и одиноко. Евгений докричался до автоматов и приказал открыть все окна. От гостей остался только воздух, пропитанный еще недавним весельем, и неясно было, когда он посвежеет настолько, чтобы не вызывать в груди какой-то непонятный комок животной ярости, ненависти ко всему сегодняшнему вечеру. Вокруг царил беспорядок, и надо было срочно приказать все убрать, но при этом не хотелось видеть и слышать эту уборку.