Этого Толик уж точно не ожидал. Он стоял перед ней, вколоченный в землю, не в силах ни сообразить, как реагировать, ни понять, что вообще думать. Но та лишь с материнским терпением ждала, взглядом лаская его растерянное лицо.

– Уважаемая, простите великодушно, но я… я не припоминаю вашего имени, – сдавленно начал Толя.

– Меня Сара зовут, – мягко ответила пожилая дама.

– Уважаемая Сара, может, не стоит этих громких благодарностей? Ну, что там я мог такого свершить-то?

– Как что?! Ты детей моих от верной смерти вырвал! Неужели и ты пострадал? – ее глаза широко распахнулись от внезапной догадки. – Наверно, от взрыва и тебе досталось, ничего не помнишь, вай – вай… – Она резко открыла дверь и крикнула в салон: – Сёма, а ну-ка, выходи!

С другой стороны машины проворно выскочил цыган средних лет и почти бегом подошел к Саре. А та приблизилась к Толику вплотную, заглянула в самые глубины его запутанных мыслей, потом крепко, по-матерински взяла его за руку и сказала:

– Детей-то моих спас, а вот пострадал ты не от взрыва. Ты и впрямь герой, но рассказывать не стану – сам узнаешь, тебе так надо. Вспомнишь, сынок, когда пельмени с сюрпризами есть будешь. Главное, чтобы нужный сюрприз в рот попал! Сёма, доставай подарки для нашего спасителя, вполне заслужил. Я теперь молится за тебя, Анатолий, буду, сердце ты мое спас!

Семён щелкнул багажником и достал оттуда плетеную корзину, ломящуюся от заморских фруктов, два солидных темных пакета и маленькую, бархатистую коробочку, перевязанную белой атласной ленточкой.

Сара взяла эту загадочную коробочку и торжественно протянула ее Толику.

– Вот, лежит здесь то, что тебе в ближайшем будущем пригодится. Откроешь, когда сам дойдешь до сути, а пока и в мыслях не держи этого делать, иначе все пойдет по кривой дорожке. Ты вспоминай, вспоминай, да найди то, что сын мой, Рустам, тебе вручил.

Толик смотрел на цыганку, чувствуя, как разум его беспомощно блуждает в лабиринте из вопросов без ответов.

– А что ваш сын-то мне дал? Хотя бы подскажите, что это и где искать! – взмолился он.

Но Сара уже садилась в машину, лишь придержала дверь. И произнесла напоследок, бросила, словно ключ от потайного замка:

– Там, где крестов много. Найдешь, способный! – И глухо захлопнула дверь, отсекая его от разгадки.

6

Толик проводил взглядом удаляющиеся огни машины, потом беспомощно посмотрел на бархатную коробочку, что дала цыганка. Слегка ошарашенно почесал затылок, запихнул подарок в карман, поднял пакеты в одну руку, в другой обхватил корзину и направился к дому.

С неба обильно, словно кружевная занавесь, повалил снег. Пушистые, ажурные хлопья, точно фигурные хворостинки, медленно спускались на землю. Толя замер на мгновение, охваченный внезапным порывом ностальгии. В детстве он мог подолгу стоять так, запрокинув голову, ловил ртом холодные снежинки и пробовал их на вкус, похожий на свежесть и легкую сладость. «Какой же хворост печет Дед Мороз, что получаются такие узоры?» – даже в письме когда-то спрашивал. «Дедушка очень занят, у него нет сил отвечать на все вопросы детей», – мягко уклонялась мама.

Внезапно, словно вспышка, перед его внутренним взором мелькнуло воспоминание. «Вчера тоже шел снег. Девушка переходит дорогу… в белом, пушистом, как пуховый кролик, полушубке. Снежинки запутываются в ее волосах, создавая нежную, сияющую вуаль. Такую, что рука тянется открыть дверь и познакомиться…»

Яркая картинка растаяла, как сама снежинка на ладони, но, словно послевкусие от дорогого шоколада, осталось смутное, томное ощущение. «Неужели я не остановился? Не подошел? Где был тот перекресток? Но было еще светло… Значит, я ехал домой?»

Поток размышлений прервала мама. Она открыла входную дверь, от изумления всплеснула руками и поправила сбившиеся очки.

– Сынок, ну зачем же такие траты? Мы же все к столу уже купили!

– Мам, честно, это не я. Подарок нашей семье от… добрых людей, – уклончиво ответил Толик, не став вдаваться в подробности.

На кухне устроили настоящий разбор трофеев. «Подарки, достойные короля», – слегка ошеломленно констатировал Толик, но перед глазами все стоял тот же призрачный образ – девушка на пешеходном переходе в магическом ореоле снегопада. Мама то и дело ахала и охала, разглядывая съестные припасы, и то, что могло подождать, бережно убирала вглубь холодильника – до самого Рождества.

Бабушка Елизавета, вечно хлопотливо поправляя платочек, с пристрастием изучила содержимое пакетов, отобрала слабосоленый, розоватый кусок красной рыбы и попросила дочку:

– Ниночка, порежь, дорогая, рыбки на стол, сделай бутербродов.

– Мам, а хватит ли у тебя сил справиться с таким деликатесом? – не удержался от шутки Толя, нежно целуя мать в щеку.

В кухню зашла сестра Катя. Она неспешно обошла стол, любопытно заглянула под крышки кастрюль, стоявших на плите. Потом достала из корзины наливное, яблоко, помыла его и с громким, сочным хрустом откусила. Капля прозрачного сока упала на пол. Катюша смешливо вытерла рот рукой, прожевала и сказала:

– Братик, ты нужен. Пойдем, посмотришь, что там с моим ноутбуком.

– Кать, что с ним случилось? Я очень спешу.

Сестра заговорщицки наклонилась и прошептала ему что-то на ухо. Лицо Толика вытянулось. Он торопливо поднялся к ней, а Катя с уже готовым бутербродом побежала следом.

В ее комнате царил таинственный полумрак. Густые шторы не пропускали дневной свет, и только разноцветные огоньки гирлянды весело бегали по стенам, отбрасывая причудливые тени.

Толик прошел к письменному столу, где стоял ноутбук.

– Ну, и что здесь стряслось? Катерина, я повторяю, я очень тороплюсь! Мне еще миллион дел нужно успеть до Нового года!

– Тебе тут одно видеосообщение оставили, – таинственно улыбнулась сестра, откусила бутерброд.

– А почему ты решила, что именно мне? – искренне удивился Толик.

– Сам посмотри.

Она щелкнула мышкой, и на экране запустилось видео. На записи был пожилой мужчина в утепленной шапке-ушанке, с густыми, седыми усами, в добротном темном полушубке. Судя по дате – съемка была сегодня. Мужичок явно нервничал, некоторые слова, проговаривая по нескольку раз. Произнеся первую часть своего монолога, он медленно снял с руки меховую варежку и достал из внутреннего кармана замусоленный клочок бумаги. Мужичок четко продиктовал номер машины и назвал имя владельца. А под конец выдал фразу, от которой у Толи похолодело внутри: «Анатолий, можешь не верить, но загляни ко мне, в то место, где много крестов. Пароль ты знаешь. Я отдам ту вещь, что оставил на сохранение».

Конечно, в сети полно розыгрышей и приколов, и можно было бы списать все на них. Но номер, марка машины и имя владельца были названы абсолютно верно. Это была его автомобиль. Теперь гадать уже не приходилось – он точно знал, о каком кладбище речь. Там лежал его дед.

Толя сорвался с места словно ошпаренный. Спустившись в кухню, он,вместо того ,чтобы снять дубленку, поцеловал в щеки самых любимых женщин и быстро направился к выходу.

– Мама, бабуль, не волнуйтесь! Я обязательно вернусь к Новому году! – крикнуть он и хлопнул дверью.

7

Машина бесшумно тронулась с места и поплыла по заснеженным улицам города, взяв курс на кладбище. «Что, скажи на милость, могло занести меня вчера на погост? Неужели кого-то хоронили? Или я сам вызвался в провожатые? Хорошо хоть, сторожа можно будет спросить…»

Дороги предстали в виде снежно-грязевой каши. Не переобутые машины бессильно буксовали, создавая многочасовые, неподвижные пробки. Нетерпеливые водители отчаянно сигналили, кроя матом на чем свет стоит нерасторопных ездоков.

Толик, знавший свой город как свои пять пальцов, принялся нырять по дворам и переулкам. Вот он вынырнул на очередную дорогу, но и здесь его ждал все тот же железный затор. Нужно было проехать всего один квартал, чтобы свернуть в проулок, а там – рукой подать до кладбища. Машина встала. Толик не нервничал – он отчаянно пытался пробить стену в памяти. Но из вчерашнего дня всплывала лишь одна картинка: как он садится в машину, чтобы поехать домой переодеться на корпоратив.

Сначала он смотрел на свои пальцы, впившиеся в руль, потом поднял голову и начал вглядываться в окружение, словно ища подсказки в лицах прохожих, в чужих автомобилях, в самых обыденных уличных звуках.

Возле «Детского мира» стояли три Деда Мороза и целых три Снегурочки. Толик разглядывал девушек: их накладные парики с белоснежными прядями липли и неестественно прикрывали настоящие прически. Две из них курили, затягиваясь с видом заправских кочегаров и выпуская в морозный воздух едкие клубы дыма. Толика передернуло от брезгливости – в их семье не курили, а его собственная армейская проба так и не переросла в привычку.

И в этот момент перед глазами снова, словно наваждение, возникла та девушка в белом полушубке. Он недоверчиво протер глаза – видение растаяло, оставив лишь щемящую пустоту. «Нужно во что бы то ни стало найти ее! Она ключ ко всему этому безумию».

Машины с надрывным ревом тронулись с места, медленно и с пробуксовками поползли вперед. Соблюдая дистанцию, Толик начал по-настоящему нервничать, но вот – желанный поворот, и дорога, чистая и пустынная, побежала меж заснеженных частных домов, уводя на выезд из города, прямиком к кладбищу.

На месте его встретила небольшая, почерневшая от времени часовенка – та самая, где отпевали его дедушку, – и сторожка у входа. К машине тут же подбежали, виляя хвостами, три лохматые собаки – верные стражи этого места, всегда ждущие от гостей чего-нибудь съестного. Под оглушительный, радостный лай Толик вошел в калитку кладбищенской ограды.

Из низенького домика вышел сторож – тот самый, что был на видео.

– Приехал, родной! Не забыл дорогу, – радостно заулыбался старичок, и его лицо покрылось паутинкой морщин.

– Не буду врать, память – пусто. Помогло только ваше видео. Может, расскажете, что здесь происходило? Я был совсем не в себе?

– Да нет, сынок! Трезвый как стеклышко, – старик даже рукой махнул, словно отгоняя саму мысль. – Мне самому бутылку дорогого коньяка вручил, да с таким сожалением, мол, за рулем, нельзя… – сторож говорил, слегка оправдываясь, и снова поправил свою потертую ушанку.

– Скажите, а что именно я вам оставил? – Толик не скрывал нетерпения.

Старик вместо ответа развернулся и зашаркал в сторону сторожки. Поднимаясь по скрипучим, проваливающимся ступенькам, он невнятно бурчал на собак, успевших занять крылечко и мешавших пройти.

– А ну, пошли вон, обжоры! – крикнул он басисто, но беззлобно. – Ужин – по расписанию, еще рано!

Толик смотрел на старика и думал: «Вот жизнь – без суеты и вечной гонки. Никуда не торопится. Пожалуй, я бы и сам не прочь так пожить… Хотя бы немного. Вон этот год, под самый Новый, сколько проектов завершили, отгрузили, отправили… А у этого деда, может, и никого нет. Вот это обидно – встречать праздник в кругу лишь четвероногих друзей».

Собаки, словно понимая каждое слово, уселись у заснеженной лавочки в примерном ожидании. Дверь со скрипом отворилась, и старичок появился на крыльце с аккуратной квадратной коробкой в руках. Ни одна собака не сдвинулась с места.

Он спустился по скрипучим ступенькам и протянул коробку, завернутую в нарядную, с новогодним принтом, бумагу и перевязанную шелковой лентой. Но один угол был испачкан темно-бурыми, подсохшими пятнами. «Похоже на кровь…» – сжалось сердце у Толика, пока он разглядывал предмет, который, если верить цыганке, передал ей сын.

– Скажите, я что-нибудь говорил, когда отдавал вам эту коробку? И вообще… что я делал вчера на кладбище?

– Сынок, – старик хитро прищурился, покручивая седой ус, – если бы я сам этого не видел, ни за что бы ни поверил!

Сторож достал из кармана замятый кисет, неспешно скрутил толстую папиросу и чиркнул серной спичкой. Едкий дымок поднялся в морозный воздух белым призрачным облачком. Запах горькой махорки ударил в нос, и Толик тут же чихнул.

– Будь здоров, – прохрипел старик, и в его глазах мелькнула улыбка. – На долгие годы.

Тем временем над кладбищем один за другим зажглись тусклые желтые фонари, отбрасывающие длинные, пляшущие тени. От этого мрак между памятниками сгустился, и на душе стало тоскливо и неуютно. Лишь снег, укутавший мир в безмолвную, белую вату, смягчал гнетущее впечатление.

Толик, почти машинально, перекрестился. Сторож, прищурив один глаз, будто целился в прошлое, сделал затяжку и начал свой рассказ.

– Вчера это случилось, в аккурат перед моим вечерним обходом. Я в шесть часов территорию проверяю. Только вышел – а тут ты и подъезжаешь.

– На машине? – не удержался Толик.

– Ну, да. Хотя, ясное дело, появись ты на тройке с бубенцами, я бы и глазом не моргнул. Тут и не такое видывали. Не перебивай, ладно? Расскажу – тогда и спрашивай.

Толик послушно приложил палец к губам, давая понять, что теперь – лишь слушатель.

– Видок у тебя был… смертный. Пиджак в каких-то бурых разводах, брюки по колено в грязи, лицо – будто сажей измазано. Мне кажется, приди ко мне кто из здешних обитателей, – старик кивком очертил круг вокруг себя, – так и те выглядели бы куда презентабельнее. Ты метался по площадке, словно бес приснившийся: хлопал дверьми, что-то искал в салоне. Честно, глядел я на тебя как на порохового. Потом достал из машины эту коробку, вот эту самую, – он ткнул пальцем с пожелтевшим ногтем в сверток, – вручил мне и так, знаешь, сурово приказал: «Без пароля – никому!». Сказал, скоро вернешься… Но так и не появился. Вот я и попросил внучка записать то видео. Сработало. Единственное, кошку, что ты оставил, удержать не смог – улизнула, шельма, – старик развел руками, и в его жесте читалось искреннее сожаление.

– Какую кошку? – Толик почувствовал, как у него подкашиваются ноги.

– Как какую? Пушистая, серая в дымку, почти голубая. Только мяукала так, басисто, будто добрый кот. А еще же медведь, – вспомнил сторож, – в пакете, с красивой ленточкой. Видимо, подарок.

Он сходил в сторожку и вынес большого белого плюшевого медведя, который нелепо и трогательно болтал лапами.

– Меня вот что волнует, – Толик сглотнул ком в горле. – Ладно, подарки… но зачем? И почему именно здесь, в этом месте?

– А там, на перекрестке, авария была. Цыганская кибитка с грузовиком столкнулась. Вот эти подарки, да коробка, видимо, тебе мешали – ты на заднее сиденье цыганку с ребятишками посадил и в больницу их повез.

– Хорошо, а почему они коробку с собой не забрали? – Толик в отчаянии водил пальцами по вискам, пытаясь выжать из памяти хоть каплю логики.

– А кто его знает… Может, в суматохе. А может, ты ее по ошибке мне и сунул, все в одну кучу.

Толик окончательно запутался. Он стоял, бессмысленно хлопая ресницами, и решал для себя дилемму: искать теперь эту проклятую кошку или плюнуть и везти коробку цыганам в больницу, как просила та самая женщина. Он провел ладонью по шуршащей бумаге, и вдруг…

Перед ним, как кинокадр, возникла картина: женщина в длинной, цветастой юбке, с испуганными, полными слез глазами, судорожно впихивает ему в руки эту самую коробку, что-то горячо и бессвязно умоляя. А рядом, в разбитой кибитке, лежит без сознания темноволосый мужчина. «Вспомнил! – почти крикнул он про себя. – Не цыгане, а цыганка! Она мне ее отдала!»

– Как вас зовут-то? – очнувшись, спросил он у сторожа.

– Петя я. По паспорту – Петр.

– Пётр, – Толик говорил уже более собранно, – кошка, выходит, мне тоже потребуется. Осмотришь тут свои владения авось, найдется? – Он протянул старику свою визитку. – Вот мой номер. Очень прошу.

Они попрощались. Толик аккуратно уложил коробку на заднее сиденье, сверху, как молчаливого попутчика, усадил белого медведя, развернулся и поехал в сторону городской больницы. Машина вновь нырнула в снежную кашу, разрезая ее темным клином.

8

Впереди сквозь кружащуюся снежную крупу, показались долгожданные таблички с красным крестом. Еще несколько метров – и он на месте. Парковка перед больницей была пустынна и призрачна: те, кого выписали на праздники, уже дома, а вечерние посещения давно закончились. Толик вышел из машины и почти бегом направился к дверям приемного покоя.

Массивная железная дверь была заперта. Он нажал на звонок и стал ждать, переступая от нетерпения. В освещенном окошке он увидел, как из-за стола медленно и величественно, словно линейный корабль, поднялась тучная фигура медсестры и неспешно поплыла к выходу.

Дверь со скрипом отворилась, и на Толика пахнуло густым, антисептическим воздухом, пахнет больницей – сладковатым йодом, хлоркой и чем-то незримо грустным. На пороге стояла внушительных размеров женщина, которая буравила его пристальным, изучающим взглядом. От этого взгляда стало не по себе, и Толик инстинктивно отступил на шаг назад. Он лихорадочно соображал, как спросить у этой грозной крепости о вчерашних цыганах, но та опередила его.

Неожиданно женщина широко шагнула вперед, с легкостью, не соответствовавшей ее габаритам, сгребла Толика в охапку и, подняв в воздух, принялась трясти в объятиях, словно медведица – нерадивого медвежонка.

– Поставьте меня на землю, я высоты боюсь! – выпалил он первое, что пришло в голову, задыхаясь от сдавливающих объятий.

Женщина послушно, но с некоторым сожалением, опустила его на пол и, не удержавшись, с грохотом похлопала по плечу, приговаривая хрипловатым голосом:

– Вот это мужик! Настоящий герой, чего уж там!

От такой неожиданной и мощной похвалы грозная медсестра вдруг стала выглядеть в его глазах почти симпатичной. Ее пышные, соблазнительные формы могли бы, он был уверен, сразить наповал добрую половину мужского населения города, а искусно уложенные завитушки мягко ниспадали на плечи, смягчая мощь шеи. Вкус, что и говорить, у дамы был отменный – из-под медицинского халата выглядывало элегантное платье, умело скрывающее полноту.

– Да какой я герой, что вы! – перевел дух Толик, все еще чувствуя, как хрустят ребра.

Но женщина не унималась и громоподобно крикнула вглубь коридора:

– Света! А, Свет! Иди-ка сюда, погляди, кто к нам пожаловал!

Из дальнего кабинета донесся мелодичный, уставший голос:

– Что, Дед Мороз с подарками?

– Лучше! Беги сюда, пока его у нас опять кто-нибудь не утащил!

Толик не понимал ровным счетом ничего, но жажда, наконец, прояснить свою судьбу приковала его к месту. Наконец, появилась Света – худощавая, с серыми глазами за толстыми стеклами очков. Она поправила оправу и внимательно, будто изучая редкий экспонат, разглядывала Толика.

– Молодой человек, да вас просто не узнать! – изумилась она. – Вчера вы были похожи на бомжа в дорогом костюме – грязный, помятый… Страшно было смотреть! – И она снова важно поправила очки.

– Дорогие женщины, ну скажите же, что я вчера натворил? – взмолился Толик, чувствуя, как драгоценные минуты до Нового года тают на глазах. – Я ведь цыган привозил… Мужчина тот хоть жив?