Во время следующего банка Роджер ставил только кроны, но ему везло по-прежнему: он отыграл восемь фунтов. С какой стороны ни посмотри, он весьма преуспел. Когда снова настала его очередь держать банк, перед ним лежала горка фишек на сумму более шести-десяти фунтов. Ничего не подозревавшая Джорджина уже не пыталась спасти Роджера от Фортуны, с которой он явно решил помериться силами.

Его банк пошел хорошо для него: за пять минут он выиграл тридцать фунтов. Потом Селвин отыграл у него шестнадцать, а Джорджина – двенадцать, так что две трети этой игры прошли ровно. Но Роджера беспокоило, что Воронцов все время ставил на десятку, а сам он, подумав, что не стоит брать слишком много карт из запасных колод, десятку припрятал. Поставив несколько раз на десятку без всякого видимого успеха, русский неожиданно поставил на короля; ставка начала расти. Когда она достигла сорока фунтов, Роджер как бы невзначай поинтересовался, который теперь час. Все, кроме Воронцова, оглянулись на часы, стоявшие на каминной полке, и, когда Роджер вытащил из-за обшлага второго короля, несколько игроков произнесли:

– Ровно десять.

Роджер открыл короля, уверенный, что его жертва заметила, как он сунул лишнюю карту на верх колоды. Протягивая руку, чтобы забрать выигрыш, он каждую секунду ожидал, что Воронцов разоблачит его, но, к его изумлению, русский, не протестуя, позволил ему собрать со стола все фишки, а глянув на него, Роджер поймал едва заметную мрачную улыбку; в темных восточных глазах мелькнула искра понимания.

В тот момент Роджер обогатился еще на сорок фунтов, но на этом его везение кончилось. Друпи Нед неожиданно удвоил ставку на трех тузов, которые выпали один за другим, и выиграл тридцать два фунта, Селвин тоже ставил на туза и выиграл десять фунтов, а на самой последней карте, даме, Фокс взял двадцать. Перед Роджером по-прежнему лежала изрядная кучка фишек, но, подсчитав, он встревожился, так как оказалось, что он проиграл еще и шестьдесят фунтов личных денег, кроме взятых им «в долг» у Воронцова.

Теперь он понял, как сглупил, рассчитывая с помощью карт добраться до русского посла. Роджер совершенно забыл о том, что, независимо от выигрыша у противника, он ничем не застрахован от удачи других игроков.

Роджер тешил себя надеждой добиться своего, когда снова станет сдавать. Взгляд русского, который удалось поймать Роджеру, недвусмысленно говорил, что Воронцов обо всем догадался и теперь только ждет случая, чтобы разоблачить шулера. Остальные ничего не подозревали. Роджер понял – сейчас надо употребить все свое мастерство; Воронцов караулил его, как рысь, и, заметив, как Роджер вытаскивает очередную карту из рукава, мог уличить его, прежде чем карта будет выложена на стол.

Банк шел по кругу, а Роджер мрачнел, и небольшие выигрыши не очень его веселили. Он подумал, что, должно быть, совсем сошел с ума, если решился на такой риск. Обдумай он все хорошенько, ни за что не пошел бы на это. Когда он одевался к обеду, вся затея казалась простой, но теперь Роджер понял, что ревность и упрямство ослепили его и он действовал под влиянием порыва. Между тем, чтобы выполнить эту бесчестную задачу, требовался навык настоящего шулера. Однако не в правилах Роджера было отступать от принятого решения, и то, что он зашел слишком далеко, лишь прибавило ему твердости.

Джорджина, заметив, как много он проиграл, когда в последний раз сдавал, сделала еще одну попытку спасти его, пока, казалось, у него оставалось еще кое-что от предыдущих выигрышей. Когда банк метал третий от Роджера игрок, она зевнула и произнесла:

– Для такой деревенской простушки, как я, уже весьма поздно. Что скажете, если мы закончим игру, сдав еще один раз?

– Но ведь нет еще и одиннадцати, – удивился Фокс, а Воронцов добавил с галантным поклоном:

– Мадам, только невежа может отнимать мгновения отдыха у такой прелестной женщины. И все же, если еще двадцать минут не отразятся на вашем завтрашнем самочувствии, молю вас позволить нам доиграть третий круг – мистер Брук выиграл у меня почти сотню, и мне хотелось бы отыграться.

На это мог быть только один ответ, так что игра продолжалась, и пришла очередь Роджера в третий раз сдавать карты. У него остались только две дамы и туз, его возможности были ограничены всего двумя картами из пяти, а Воронцов, к досаде Роджера, опять поставил на десятку. Играли последний раз, и все, кроме Джорджины и миссис Армистед, держали высокие ставки. Примерно на трети колоды проигрыши и выигрыши уравновесились; потом Фоксу и Неду не повезло – оба потеряли по пять фунтов, поставленных на туза, но Воронцов взял сорок фунтов на десятке, сократив тем самым выигрыш Роджера со ста фунтов до шестидесяти. Если вычесть долг Воронцову, у Роджера денег оставалось всего ничего.

Собрав выигранные фишки, Воронцов снова вступил в игру; теперь он поставил на даму. В колоде оставалось не более двадцати карт, но в восьми сданных оказалось три дамы, и все легли в проигрыш Роджера.

Он понял – сейчас или никогда. Если бы удалось достать из рукава даму и положить ее на верх колоды так, чтобы никто, кроме русского, этого не заметил, его нелепая затея увенчалась бы успехом. Но Роджер чувствовал, что все глаза, горящие обычным возбуждением, сопровождающим конец игры, устремлены на него. Он не мог прерваться – ему приходилось сдавать карты все в том же темпе и с тем же показным спокойствием.

Следующая проигрышная для него карта опять оказалась дамой. Он придвинул фишки Воронцову, выигрыш которого увеличился с сорока фунтов до восьмидесяти; в горле у Роджера пересохло, на лбу выступили бисеринки пота.

Он ожидал, что русский заберет жетоны, но тот и не подумал это сделать, и Роджер пришел в замешательство. Выросшая ставка давала Роджеру еще один шанс: либо попытаться отыграться, либо рискнуть и подкинуть в колоду даму. Но если ему не удастся сделать ни то ни другое, вместо восьмидесяти фунтов он потеряет сто шестьдесят, а так как, согласно правилам, удваивать ставку можно не более пяти раз, Воронцову придется забрать ее, тем самым лишив Роджера возможности вернуть потерянное.

На Роджера были устремлены шесть пар глаз, и он не отважился мошенничать. Облизнув губы, он перевернул карту – король, потом туз; следующая пара – туз и десятка, потом – валет и дама.

Над столом прошелестели сдавленные вздохи. Роджер опять проиграл. Он равнодушно пожал плечами, как и положено игроку, умеющему проигрывать, и вытащил из резервной груды фишек шестнадцать пятифунтовых восьмиугольников, чтобы расплатиться с послом.

Но русский снова не забрал фишки, а поставил все на даму.

– Может быть, среди оставшихся карт найдется еще одна дама, – негромко произнес он. – Если месье Брук согласен поднять лимит, я дам ему возможность испытать судьбу.

Глаза Джорджины молили Роджера бросить игру, но он даже не взглянул на нее. Оставить все как есть значило проиграть гораздо больше, чем он сможет заплатить, а русский провоцирует его идти еще дальше или отказаться. Раз уж Роджер затеял это безумие – что ж, двум смертям не бывать.

– С удовольствием, ваша светлость, – натянуто улыбнувшись, ответил он Воронцову.

Теперь Роджер и не думал о том, чтобы сжульничать, но его руки так вспотели, что, когда хотел перевернуть следующую карту, она прилипла к пальцам и, вместо того чтобы лечь справа от него, отскочила к краю стола и слетела на пол. Наклонившись за ней, Роджер подумал, что судьба посылает ему еще один шанс. Он быстрым движением вытащил даму из внутреннего кармана, спрятал в кружевной манжете и, пробормотав извинения, передал карты Фоксу.

– Сэр, – сказал Роджер, – перетасуйте карты вместо меня.

Фокс выполнил просьбу Роджера и вернул ему карты. Роджер накрыл их манжетой и скользящим движением отправил даму на верх колоды. Пятеро из шести игроков ничего не подозревали, и никому из них и в голову не пришло, что Роджер уронил карту намеренно и потому так неловко взял колоду у Фокса. Но тот, кто его заподозрил, наблюдал за каждым его движением.

Роджеру показалось, что время остановилось. Он ожидал, что русский сейчас схватит его за руку и во всеуслышание обвинит в мошенничестве. Следующей картой оказалась дама – что ж, это лишь прибавит веса обвинениям, но не явится доказательством. Тогда у Роджера будут все основания вызвать Воронцова на дуэль. Снова мелькнула мысль, что нелегко будет выплатить противнику сумму, которую Роджер должен ему. Но сейчас это его почти не занимало. Роджер напряженно ждал, и предчувствие близкой победы согревало сердце – то, что еще несколько мгновений назад казалось совершенно невозможным, обретало реальность.

Однако восторг его мало-помалу угас. Воронцов ничего не говорил и не делал. Наконец Фокс сказал:

– Сдавайте, сэр. Чего вы ждете?

Роджер, напряженно улыбаясь, взял карты. Он уже почти перевернул даму, чтобы положить ее на свою сторону, когда Воронцов его остановил.

Сердце Роджера застучало. О деньгах он не думал, с нетерпением ожидая разоблачения, чтобы бросить сопернику вызов. «Слава Богу, – подумал он. – Наконец-то».

– Поскольку мы превысили лимит, – как ни в чем не бывало произнес русский, – я перетасую карты еще раз. Не возражаете?

Роджер побледнел, но с поклоном ответил:

– Не возражаю, ваше превосходительство.

Ловкими движениями опытного игрока Воронцов перетасовал совсем тонкую колоду и, шлепнув ее о стол, положил перед Роджером.

Роджер взял карты и с мрачным видом начал переворачивать их одну за другой, думая о том, что его дама теперь похоронена где-то в середине этой пачки. Раскладывая карты направо и налево, Роджер принимал и выплачивал фишки по небольшим ставкам. Наконец осталось всего две карты. Одна оказалась десяткой, последняя – дамой.

Роджер понял, что угодил в яму, которую рыл другому. Вместо того чтобы уличить его в жульничестве, Воронцов дождался удобного случая и, будучи опытным шулером, на глазах у всех ловко перетасовал колоду, перекинув даму на самый низ.

Делать было нечего. Того, что осталось у Роджера, хватило, чтобы расплатиться со всеми, кроме графа, после чего у него осталось еще тридцать шиллингов. Поскольку Воронцов сжульничал, Роджер не собирался отдавать проигранные ему деньги. Но факт оставался фактом, он задолжал русскому триста двадцать фунтов – больше, чем его годовой доход.

Роджер понимал, что получил по заслугам, но от этого ему легче не стало. С приличествующей случаю любезностью он поклонился послу:

– Поздравляю, ваше превосходительство. У меня нет с собой требуемой суммы, надеюсь, вы примете от меня долговую расписку?

– С удовольствием, сударь, – поклонился в ответ Воронцов, сардонически улыбаясь.

Пока проигравшие небольшие суммы расплачивались с долгами, Роджер подошел к голландскому бюро в простенке между окон и написал долговое обязательство на триста двадцать фунтов.

По окончании игры Джорджина позвонила в стоявший на камине колокольчик. Через несколько минут слуга вкатил двухэтажную тележку, в которой наверху помещался чайный сервиз, а внизу – блюда с булочками и рогаликами. Пожилой слуга слегка прихрамывал и, в отличие от остальных слуг в напудренных париках, был облачен не в алую с золотом ливрею, а в простую синюю блузу и фартук.

Гости, не раз бывавшие в этом доме, не выказали ни малейшего удивления, зато Воронцов был так ошеломлен, что Джорджина не сдержала смех.

– В том, что касается слуг, у меня есть свои причуды. С девяти часов вечера они свободны и могут делать что хотят, а наши прихоти исполняет старый Барни. Днем он отдыхает, а на ночь садится в кресло в прихожей, следит за огнем в каминах и развлекается, начищая мои сапоги для верховой езды, – в детстве он учил меня ездить верхом; к тому же он замечательно управляется с кожаной обувью. – Она повернулась к старому слуге и, улыбаясь, спросила его по-английски: – Барни, как там мои сапоги от Лобба?

– Отлично, миледи, – ответил он, просияв. – Мне бы еще недельку, и вы сможете смотреться в них не хуже, чем в зеркальце.

Старик отошел в сторону.

– Отпускать слуг после обеда – весьма необычное нововведение, – заметил Воронцов. – Боюсь, мои слуги сошли бы с ума, попытайся я сделать что-либо подобное. Впрочем, это говорит о вашей доброте.

– Благодарю вас, сэр. А сейчас, пока чай еще не готов, мне бы хотелось, чтобы вы взглянули на картину Каналетто, которую я купила в прошлом году в Италии. Она в малой гостиной. Вы не предложите мне руку?

Роджера с детства учили, что на людях следует сдерживать свои чувства, как бы тяжело тебе ни было, и сейчас, хотя это стоило немалых усилий, вел легкую беседу с гостями, словно и не проиграл солидную сумму. Воронцов с Джорджиной покинули комнату: проведенных вместе двенадцати часов им вполне хватило, чтобы стать друзьями. Роджер усилием воли прогнал эту мысль, а также мысль о проигрыше.

Через несколько минут Джорджина и Воронцов вернулись к гостям. Молодая женщина загадочно улыбалась. Старый Барни тем временем вкатил еще одну тележку со всевозможными напитками. Некоторые пили чай, другие – вино.

Джорджина подошла к окну и, задергивая тяжелые парчовые занавеси, выглянула наружу: ночь была ясная, звездная.

– Хорошо подышать воздухом перед сном, – обратилась она к Роджеру. – Вы знаете, где висит мой плащ. Прошу вас, принесите его и пойдемте прогуляемся.

Гадая, что бы все это значило, Роджер проводил ее до двери, сходил за плащом и догнал Джорджину уже на площадке лестницы, ведущей на террасу.

– Что на тебя сегодня нашло, Роджер? – спросила Джорджина, когда они стали спускаться. – Что за безумие?

Он пожал плечами:

– Дорогая, стоит ли выяснять? Да, я вел себя глупо, проигрался, но теперь уже ничего не поделаешь.

– Черт возьми! Такие траты тебе не по карману! Тебе ли тягаться с Фоксом, с Селвином или с послом? Где был твой здравый смысл? И с какой стати ты сел с ними за игорный стол?

– Все это верно, но мне и в голову не могло прийти, что я в пух и прах проиграюсь!

– Ты сам виноват, – сердито сказала она. – Это совсем на тебя непохоже, Роджер. Вот уж не думала, что ты способен потерять голову. Ты не игрок и вообще редко садишься за карты. Что тобой двигало, и вообразить не могу. Я всячески старалась умерить твой пыл, делала тебе знаки, но ты не обращал внимания и увязал все глубже и глубже.

– Так и есть. Но прошу тебя, избавь меня от упреков. Ведь мне придется выплатить больше, чем я получаю от отца за год, – тяжелейшее для меня наказание.

– А где ты собираешься достать эти деньги?

– У меня есть наличными почти двести фунтов. Еще я могу продать лошадь и кое-что из гардероба, все, что купил по возвращении из Франции. Потом уеду за границу и стану жить, полагаясь только на себя.

Джорджина остановилась и положила свою ладонь ему на плечо. Она решила, что хватит бранить его за безрассудство, и голос ее потеплел:

– Бедный Роджер! Не падай духом. Такие отчаянные меры не понадобятся. Долг уже оплачен или очень скоро будет оплачен.

– Что ты хочешь сказать? – воскликнул Роджер, резко повернувшись к ней.

Она вытащила из-за корсажа смятый листок и сунула ему в руку:

– Вот твоя расписка, мой дорогой, и больше не вспоминай о своем трехчасовом приступе безумия.

– Как… как она к тебе попала? – ошеломленно пробормотал Роджер, внезапно прозрев.

Джорджина рассмеялась:

– Я попросила Воронцова отдать ее, когда показы вала ему Каналетто, вот и все. Он вернул ее в обмен на привилегию нести мою свечу, когда мы отправимся спать, и посветить мне в спальне.