– Поклянись, что, если дело примет плохой оборот, ты не признаешься в преступлении. Паркам достаточно будет и одной жизни взамен жизни Хамфри. Это я его убила, так что долг за мной.

– О нет. Он умер после удара в сердце, который я ему нанес. Так что не проси меня о том, чего я не в силах исполнить. Я скорее соглашусь болтаться на виселице, чем умереть от стыда, и, сделав признание, избавлю тебя от подозрений.

– Тогда обними меня, прежде чем уйти, чтобы у меня хватило сил бороться за нас обоих.

Роджер обнял Джорджину с неожиданной силой. Они не целовались – просто стояли, крепко прижавшись друг к другу, – ее руки обвились вокруг его шеи, а он так сжал ее в объятиях, что, казалось, сейчас сломает ей ребра.

Наконец влюбленные вздохнули и разжали объятия. Роджер заглянул Джорджине в глаза, улыбнулся, поцеловал ей руку и вышел.

Как только дверь будуара закрылась за Роджером, Джорджина снова опустилась на колени рядом с телом мужа. Она больше не ощущала страха – только волнение. Мысли ее были на редкость ясными – она знала, что ей следует делать. Джорджина чувствовала, как сильно колотится сердце, но дышала глубоко и спокойно. Она стала отсчитывать удары сердца, чтобы дать Роджеру побольше времени, и, когда дошла до пятидесятого, принялась звать на помощь.

Ее душераздирающие крики эхом отдавались в просторной комнате. Какое-то время, показавшееся Джорджине вечностью, они единственные нарушали тишину в доме. Джорджина снова ощутила страх. Что же случилось? Все разъехались или умерли? Почему никто не приходит? Покойник смотрел на нее остекленевшими, пустыми глазами.

Вдруг ей показалось, что его веки шевельнулись, и Джорджина похолодела от ужаса. Схватив мужа за лацканы сюртука, она принялась его трясти.

– Хамфри, Хамфри!

В этот момент в комнату вбежал Воронцов. Джорджина увидела его, лишь когда он вплотную подошел к ней.

– Сударыня! – воскликнул он, положив руку ей на плечо. – Что случилось, скажите ради Бога!

Джорджина в растерянности молчала. Потом поняла, что он, видимо, не спал, желая убедиться, что месть его свершилась, и зарыдала.

– Он мертв! Мертв! Он мне сказал, что его вызвали сюда письмом из Гудвуда, а от кого оно могло быть, как не от вас? Смотрите, что вы наделали!

Смуглое лицо Воронцова пылало. Он стиснул плечо Джорджины и встряхнул ее:

– Ничего не говорите об этом ради вашего и моего блага, если не хотите скандала.

– Я скажу всю правду! – взорвалась она, ухватившись за представившуюся возможность. – Он вбежал в комнату едва живой после бешеной скачки и, найдя меня в одиночестве, решил, что это я сыграла с ним шутку. В гневе он стал бить меня хлыстом, а потом с ним случился апоплексический удар. Это вы во всем виноваты!

– Он решил, что это вы послали письмо? – сверля ее взглядом темных глаз, спросил Воронцов. Джорджина видела, как лихорадочно размышляет русский в поисках выхода. – Я хотел отплатить вам с мистером Бруком за шутку, которую вы сыграли со мной. А ваш муж решил, что это вы над ним подшутили. Такая версия может спасти и вас, и меня!

Из коридора донеслись торопливые шаги.

– У нас есть пословица, – быстро проговорил Воронцов, – нет дыма без огня. Если я открою всю правду, представьте, что подумают люди. Если же я скажу, что послал это письмо, намереваясь подшутить над вашим мужем с вашего согласия, это спасет ваше доброе имя и мое тоже.

Джорджина была близка к истерике. Русский вел себя так, как предсказал Роджер. Воронцов появился первым, и это оказалось милостью Провидения. Джорджина молча кивнула, а в следующий миг в комнату вбежали отец, Роджер, Селвин и старый Барни, одетые кто во что, а за ними начала собираться и челядь.

Полковник Терсби бросил взгляд на тело зятя и стал отдавать распоряжения:

– Барни! Быстрее! Отправьте кого-нибудь из слуг за доктором и пришлите сюда еще двоих, чтобы перенести сэра Хамфри на кровать.

– Он мертв, – заметил Джордж Селвин, разглядывая труп с болезненным любопытством, которое в нем возбуждало все, что имело отношение к смерти.

– Я понял, – ответил полковник Терсби. – Но необходимо скорее привезти сюда доктора.

– Он умер от приступа, – продолжал Селвин. – Цвет лица во многом объясняется образом жизни, который вел баронет, к тому же налицо все признаки удара, вызванного чрезмерным физическим напряжением или сильным волнением.

– Приступом гнева, – ввернул Воронцов. – Боюсь, эта трагедия – результат розыгрыша, затеянного этой ночью мною и леди Этередж.

Джорджина все еще стояла на коленях возле мертвого Хамфри, закрыв лицо руками. Отец взял ее за запястье, поднял и повел к стулу.

– Прошу всех, кроме его превосходительства, оста вить комнату, – произнес он, повысив голос.

Огорченные тем, что их лишили возможности узнать детали столь захватывающего трагического события, гости и горничные, с трудом скрывая разочарование, удалились. Один Джордж Селвин, пропустив мимо ушей просьбу полковника, остался и закрыл за вышедшими дверь. Мужчины прибежали прямо из спален, не успев надеть парики, и лысая блестящая макушка делала Селвина похожим на ласкового грифа.

– Итак, ваше превосходительство, – произнес полковник. – Может быть, вы объясните нам, что вы имели в виду, заявив, будто смерть сэра Хамфри последовала из-за неудачной шутки?

Русский пожал плечами и развел руками:

– Я не очень хорошо знаком с вашими английскими обычаями, но знаю, что сегодня – первое апреля, день дураков, и по традиции в этот день все подшучивают друг над другом, и никто на это не обижается.

– Совершенно верно, – согласился полковник. – Хотя подобные развлечения скорее к лицу грубым деревенским жителям, которые до сих пор пляшут вокруг шеста в мае и прыгают через костер в ноябре. Значит, вы с моей дочерью решили разыграть сэра Хамфри?

– Увы, сэр, боюсь, шутка слишком хорошо удалась, – признался Воронцов и коротко рассказал о своем письме и о том, что отправил одного из своих слуг в Гудвуд.

Когда он закончил, полковник повернулся к Джорджине. Она, поникнув, сидела в кресле спиной к свету и вытирала слезы уголком платочка.

– Ты можешь собраться с силами, душа моя, – обратился к ней отец, тронув ее за плечо, – и рассказать нам, что произошло, когда сэр Хамфри вошел к тебе?

– Рассказывать недолго, – отвечала Джорджина, сдерживая слезы. – Я спала, когда он ворвался ко мне, едва переводя дух, поскольку мчался на лошади сломя голову, чтобы попасть сюда к рассвету. Он мне сказал о письме и потребовал, чтобы я назвала имя своего любовника. Я ответила, что у меня нет любовника, что я просто разыграла его, чтобы впредь он не мучил меня нелепыми подозрениями. Он пришел в ярость и ударил меня хлыстом. Взгляните! Вот след здесь на шее и еще, кажется, внизу на спине. От боли и ужаса я лишилась чувств. Когда же пришла в себя, в комнате было тихо, а Хамфри лежал на полу, вот здесь. Я вскочила с постели, ослабила на нем галстук, плеснула на него холодной водой, но все было тщетно. Я взглянула на его лицо, испугалась, стала кричать, звать на помощь. Это, собственно, все.

– Вот, значит, как было дело, – пробормотал полковник. – Жаль беднягу, так нелепо окончить свои дни! Но он всегда отличался буйным темпераментом, да и не он первый умер от припадка гнева.

Джорджина подавила вздох облегчения. Роджер сказал, что все будет зависеть от того, поверят ли ее версии случившегося. Кажется, поверили. О лучшем и мечтать было нечего.

Селвин между тем не сводил глаз с покойника.

– Вот тут на голове небольшая рана, – заметил он, – над левым виском содрана кожа. Это весьма уязвимое место, и, возможно, он остался бы жив, если бы не удар в висок.

Прикрыв лицо рукой и платком, Джорджина прикусила губу. Ей показалось, что в молчании прошла целая вечность, она похолодела от страха: вдруг правда все же выйдет наружу. Но тут отец сказал:

– Видимо, падая, он ударился головой.

Раздался осторожный стук в дверь, полковник сказал «Войдите», и в комнате появились два лакея, которые унесли тело сэра Хамфри в одну из свободных спален.

Как только они вышли, Воронцов заметил лежавший на полу хрустальный флакон для духов, который не был виден, пока не убрали тело.

– Сударыня, как эта вещица оказалась на полу? – пытливо глядя на Джорджину, спросил русский.

У Джорджины пересохло у горле, и она судорожно сглотнула.

– Не знаю, сударь, – ответила она, пожав плечами. – Должно быть, Хамфри сбил его с туалетного столика, когда размахивал хлыстом.

– Теперь понятно, почему в комнате так пахнет духами, – произнес отец. – А сейчас, дорогая, тебе надо лечь в постель и немного отдохнуть после такого потрясения. Я пришлю к тебе Дженни. Пойдемте, господа, здесь нам больше нечего делать.

Мужчины откланялись, и Джорджина, к своему великому облегчению, осталась одна. Напряжение схлынуло, и она дала волю слезам. Вскоре в комнате появилась Дженни и застала госпожу плачущей.

Преданная хозяйке всей душой, Дженни отличалась добрым сердцем и сообразительностью. Она прислуживала Джорджине с тех самых пор, как та была представлена ко двору. Дженни очень любила свою госпожу и сейчас стала тихонько ее успокаивать, вытирала ее заплаканное лицо, расчесала ей волосы, поправила постель, уложила хозяйку и заботливо подоткнула одеяло. Потом зажгла огонь и, заметив, что Джорджина закрыла глаза, пошла готовить успокаивающий напиток из цветков лайма.

Через некоторое время Дженни вернулась с дымящейся чашкой.

– Выпейте, госпожа моя, – сказала она. – Вам ста нет легче. – Она указала на две большие пилюли на блюдце и добавила: – Я встретила милорда Фицдеверела, и его милость очень просил вас принять эти пилюли – они помогут вам уснуть и избавят от головной боли.

– Спасибо, Дженни. – Джорджина через силу улыбнулась. – Мистер Брук говорил мне, что лорд Эдуард большой знаток по части разных снадобий. Поблагодари его светлость и передай, что я с величайшим удовольствием приму его пилюли. Не встретился ли тебе мистер Брук, когда ты шла ко мне?

– Конечно, миледи, – тоже с улыбкой ответила Дженни. – Он отвел меня в сторонку, чтобы расспросить о вас, и просил передать, что, наверное, сегодня ему лучше не появляться у вас в будуаре, если, конечно, вы не попросите его об этом в записке, которую я ему передам. Еще он просил сказать, что любит вас.

– Я знаю, Дженни, и тоже его люблю, но никому не говори об этом.

– Я скорее дам отрезать себе язык, – обиделась Дженни, – чем скажу хоть слово, и вы это знаете. Примите пилюли и поспите. А я посижу у огня – вдруг понадоблюсь вам.

– Благослови тебя Бог, Дженни. Что бы я без тебя делала, – пробормотала Джорджина. Она проглотила пилюли, допила настой и поудобнее устроилась в своей большой уютной постели.

Джорджина немного поплакала, вспомнив о своей жизни с сэром Хамфри, поначалу счастливой. Юная Джорджина Терсби была не только первой красавицей в городе, но и богатой наследницей. Полсотни женихов добивались ее руки – старые и молодые, одни обладали высоким титулом, другие – огромным состоянием, а третьи – лишь приятной внешностью и кучей долгов. Хамфри был одним из полудюжины претендентов, которые могли рассчитывать на ее руку. Он походил на большого ребенка, а рассуждать мог исключительно о лошадях. Но он был стройным, красивым и очень веселым. К тому же владел «Омутами». Именно это обстоятельство и сыграло решающую роль, когда Джорджине пришлось выбирать между Хамфри и молодым, тоже красивым, графом.

Сначала все складывалось удачно, как это часто бывало в XVIII веке при заключении подобных браков. В первую зиму их совместной жизни они часто охотились, и Джорджина гордилась молодым мужем, самым лучшим и самым красивым наездником. Но потом у Хамфри начались запои, о которых Джорджина не могла без отвращения вспоминать, и он соблазнял каждую горничную, которую брали в дом. Дело было даже не в супружеской неверности, просто интрижки Хамфри в собственном доме казались Джорджине пошлыми, отвратительными. Впрочем, тут была и доля ее вины. Хамфри ей быстро надоел своей глупостью, и она стала развлекаться с другими мужчинами.

И вот все кончено. Бедный глупый Хамфри умер и никогда больше не станет дудеть в свой охотничий рог, багровея при этом лицом. Джорджина вспомнила его жизнерадостный смех, и глаза ее снова наполнились слезами. И не потому, что он умер, а потому, что они не смогли остаться добрыми друзьями. Ей вспомнился обеденный сервиз из трехсот предметов с гербом Этереджей, который она заказала вскоре после свадьбы. Торговец в Сити сказал, что сервиз доставят через три-четыре года, так что как раз теперь он мог прибыть в любое время.

Постепенно Джорджина погрузилась в сон без сновидений.

Проснулась она, когда день уже перевалил далеко за полдень. Джорджина чувствовала себя отдохнувшей, голова была ясная, но воспоминания о событиях нынешнего утра нахлынули на нее с новой силой. Все представилось ей слишком отчетливо, чтобы принять случившееся за ночной кошмар.

Услышав, что хозяйка проснулась, Дженни принесла ей на подносе заливное из цыпленка и фрукты.

– Сейчас вы выглядите гораздо лучше, миледи, – заметила служанка, ставя поднос на столик у кровати. – Сон пошел вам на пользу. Теперь поешьте и почувствуете себя совсем хорошо.

– Спасибо, Дженни. – Джорджина села и, пока служанка поправляла подушки, с плохо скрываемой тревогой спросила: – Что там внизу?

– Все шторы опущены, и так мрачно, что лучше сидеть здесь, миледи. На утреннюю службу в церковь никто не ходил, а гости уехали в Лондон. Все, кроме мистера Брука, который все равно что член семьи, и русского господина. Говорят, полковник попросил русского остаться и присутствовать на дознании, поскольку он первый вошел в комнату, где были вы и сэр Хамфри.

– Дознание! – Джорджина уронила вилку.

– Ну да, миледи. Сэр Хамфри умер так неожиданно, что без дознания никак не обойтись. Мне сказали, что оно будет завтра в десять часов в библиотеке.

– И что… они захотят, чтобы и я присутствовала?

– Не знаю, миледи. Но не беспокойтесь. Если даже вас и позовут, вам потребуется не больше пяти минут, чтобы рассказать, как умер сэр Хамфри.

Дженни вытащила из кармана фартука записку:

– Русский господин просил меня передать вам вот это, госпожа, а мистер Брук и полковник спрашивали о вашем самочувствии.