Глава 2

Позже, на допросе, Артём не сможет вспомнить, чья именно кровь была на его правом рукаве. И это будет чистой правдой. Потому что к тому моменту, когда следователь положит перед ним запаянный в пластик вещдок, Артём уже не будет уверен, осталась ли у него вообще своя кровь, или вся она до последней капли вытекла там, в камышах, через ту самую дырочку, которую он сам же и проделал в чужой жизни.

Но это будет позже.

А пока туман расступился так же внезапно, как и сомкнулся.

Артём сидел за рулём замершего «Мерседеса», судорожно сжимая оплётку. Белая пелена лопнула, будто гнилой холст, разорванный порывом ветра, и тяжёлый джип выплюнуло на широкую, вытоптанную поляну.

Впереди, освещённая ксеноновыми фарами, стояла старая кошара — длинный, приземистый сарай, сложенный из ракушечника и почерневших досок, с проваленной в двух местах крышей. Вокруг валялись ржавые остовы сельхозтехники, заросшие лебедой. Место пахло запустением, овечьим помётом, въевшимся в землю за десятилетия, и стылой речной сыростью.

Артём моргнул. Сердце колотилось где-то в горле, оставляя во рту кислый привкус адреналина.

Он перевёл взгляд правее.

У покосившегося крыльца кошары, мирно отблёскивая катафотами в свете фар, стоял егерский «уАЗ». Тот самый, чьи стоп-сигналы исчезли в тумане минут десять назад.

Артём заглушил двигатель, толкнул дверь и вышел в вечернюю стынь. Сзади хлопнули двери «Крузера» — охрана и Тыртышный тоже выбрались наружу, настороженно оглядываясь.

На крыльце сидел Шкеда. Он неспешно сворачивал самокрутку из газетного обрывка.

Артём подошёл к машине проводника и положил ладонь на капот. Металл был абсолютно холодным. Не остывающим, а выстуженным, будто машина простояла здесь как минимум час.

— Как ты здесь оказался? — голос Артёма прозвучал сухо, почти без эмоций. Это была его профессиональная привычка: если ситуация выходит из-под контроля, убирай интонации.

Шкеда лизнул край газетной бумаги, склеивая гильзу, и только потом поднял свои выцветшие, ничего не выражающие глаза.

— Дорогой приехал. А вы отстали. Я думал, завязли где. Тут низины хитрые, туман быстро ложится.

— Ты исчез прямо перед бампером, — Тыртышный подошёл сбоку. В его руке, опущенной вдоль бедра, тускло блеснул воронёный ствол травмата. Движение было рефлекторным, полковничьим. — Констатирую факт: машина испарилась.

— В низину нырнул, — равнодушно ответил проводник. Он чиркнул спичкой. Жёлтое пламя на секунду выхватило из сумерек его лицо — изрытое морщинами, серое, как пыль на дороге. — Вы, городские, к степи не привыкшие. Тут свет по-другому ходит. Располагайтесь. Внутри буржуйка есть, дрова сухие. Дальше сегодня не поедем.

— Да и хрен с ним, с туманом! — раздался громогласный, деланно бодрый голос Дробыша. Он вывалился из джипа, неся в обеих руках тяжёлые звенящие пакеты из плотного чёрного полиэтилена. — Приехали, и слава богу! База так база. Костя, тащи мангал из багажника. Сейчас мясо замаринуем, накатим, а туман к ночи сам сойдёт.

Артём ещё секунду смотрел на холодный капот «уазика». Разум, натренированный находить логичные объяснения любым провалам в сметах, быстро выстроил спасительную версию: резкий спуск, визуальный обман в тумане, Шкеда погнал быстрее, зная дорогу, а они плелись.

Это было хлипкое объяснение, но оно позволяло не сойти с ума. Артём убрал руку с металла.

— Располагаемся, — коротко бросил он.

* * *

Через час кошара преобразилась.

В ржавой пузатой буржуйке гудело пламя, выплёвывая искры через трещины в чугуне. На шатком дощатом столе, накрытом поверх въевшейся грязи белоснежной скатертью из запасов Дробыша, стояли бутылки. Не магазинный ширпотреб, а односолодовый скотч по цене хорошего подержанного автомобиля за литр, запотевшие графины с домашней ледяной водкой, хрустальные икорницы и нарезанное толстыми, кровоточащими кусками мраморное мясо.

Они сидели на складных кемпинговых стульях вокруг этого гротескного натюрморта, освещённые мерцающим светом керосиновой лампы и отблесками из печи. Четверо царей жизни, спустившихся с Олимпа в грязь, чтобы доказать себе, что они всё ещё могут быть дикими.

Алкоголь быстро сделал своё дело, смыв липкую тревогу дороги.

— ...И я ему говорю, — Дробыш с чавканьем оторвал кусок мяса прямо с шампура, по его подбородку потёк мутный сок. — Я ему говорю: «Слушай, мусор, ты мне свои ГОСТы не суй. Я этот район кормлю. Закроешь комбинат — у тебя завтра бабы с кастрюлями под администрацией встанут». И всё! Съел, падла. Подписал как миленький!

— За это надо выпить, — Жмых торопливо подлил водки в стакан Дробыша, заискивающе заглядывая ему в глаза. — Решение вопросов на уровне, Владимир Ильич. Жёстко, но справедливо.

Тыртышный молча цедил виски, глядя в огонь. Его лицо в красном свете казалось вырубленным из пемзы.

Артём откинулся на спинку стула. Ему было тепло. Виски мягко глушило нервные окончания, превращая реальность в послушный, приятный пластилин. Он посмотрел на своих спутников. Животные. Умные, опасные, жадные животные. И он — их вожак.

— Земля здесь хорошая, — медленно произнёс Артём, глядя сквозь стекло стакана на пламя.

Разговоры за столом мгновенно стихли. Когда говорил Руднев, остальные слушали.

— Дикая. Ничья, по сути, — продолжил он, покатав золотистую жидкость на дне. — Тот кластер, что мы под Сухим Бродом заложили, — это только начало. Я на картах смотрел. Если эту пойму под себя подмять, можно элитные охотничьи угодья сделать. Закрытый клуб. Вертолётная доставка. Для тех, кто понимает.

— Тут заповедник, Артём Сергеич, — осторожно вставил Жмых. — Федеральный статус. Зелёные вой поднимут, журналисты…

Артём усмехнулся. В этой усмешке не было веселья — только холодная геометрия власти.

— Костя, ты как ребёнок. Что такое статус? Бумажка. А бумага горит. Люди уезжают. Егеря... — он сделал паузу, и Тыртышный в углу понимающе хмыкнул. — Егеря иногда не замечают грузовиков на ночных трассах. Нельзя застроить только то, чего не существует. Остальное — вопрос сметы. Мы эту территорию зачистим. Высушим. Зальём бетоном так, что ни одна мышь без пропуска не пискнет. Это не их земля. Она ничья. Значит, будет наша.

Он поднял стакан и выпил.

В этот момент из тёмного угла, куда не добивал свет лампы, раздался голос.

— После темноты туда не ходят.

Все обернулись. На перевёрнутом ящике, сливаясь с тенями, сидел Шкеда. Он не притронулся ни к еде, ни к алкоголю.

— Чего вякнул? — нахмурился Дробыш, вытирая руки о камуфляжные штаны.

— За старое русло, говорю, после темноты не ходят, — повторил проводник. Его голос был ровным, лишённым вызова, как скрип несмазанной телеги. — Там места нехорошие. Гиблые. Кто туда ночью пошёл зверя бить, тот сам добычей становится. Закон такой. Старый Донник лишнюю кровь не прощает.

В кошаре повисла тишина. А затем Дробыш расхохотался — громко, раскатисто, сыто. Жмых захихикал следом. Тыртышный лишь криво улыбнулся, покачав головой.

Артём не смеялся. Он смотрел на невидимое в тени лицо проводника.

— Старый Донник? — Артём поставил пустой стакан на стол. Звук удара стекла о дерево вышел резким, как выстрел. — Послушай меня, Тихон. Закон здесь один — тот, у кого деньги и стволы. Нельзя, говоришь? Нельзя — это для бедных. Для тех, кто боится. А мы приехали брать своё.

Он встал. Деревянный стул со скрипом отлетел назад.

— Собирайтесь, — бросил Артём стае. — Пошли разомнёмся. Посмотрим, кто там кого не прощает.

* * *

Они шли цепью через плавни.

Мир здесь состоял из трёх элементов: чёрной ледяной воды, чавкающей под высокими сапогами-забродами; серого, как грязная шерсть, тумана, ползущего от реки; и двухметровых стен камыша, чьи сухие метёлки царапали небо.

Они выглядели не как охотники, а как карательный отряд. На каждом — тепловизоры, приборы ночного видения, швейцарские рации с ларингофонами. В руках — карабины «Блайзер» и «Браунинг», чья стоимость превышала бюджет небольшого посёлка.

Алкоголь бурлил в крови, превращая страх в агрессию. Артёму было жарко. Он расстегнул куртку, вдыхая гнилостный, терпкий запах болота. Это был запах первобытности, и он будил внутри что-то тёмное, давно похороненное под слоями дорогих костюмов и корпоративной этики.

Они стреляли во всё, что двигалось.

Это не была охота. Это был пьяный, жестокий кураж. Удар по самолюбию, нанесённый туманом и странным проводником, требовал компенсации.

Грохот выстрелов рвал тишину на кровавые ошмётки. Дробыш палил по взлетающим в панике уткам из нарезного, превращая птиц в облака перьев и фарша. Тыртышный методично, с холодным азартом всадил пулю в лисицу, метнувшуюся через тропу, и даже не подошёл посмотреть на труп.

— Правее бери! Вон он, пошёл! — орал Жмых, размахивая карабином.

Артём шёл чуть впереди, глядя в монокуляр тепловизора. Зелёный экран раскрашивал мир в оттенки радиации.

Вдруг впереди, метрах в семидесяти, сквозь частокол камыша, мелькнуло крупное красноватое пятно. Зверь. Большой зверь.

Артём вскинул карабин. Перекрестье оптики легло на расплывчатый силуэт. Палец привычно, мягко потянул спуск.

*Бах!*

Отдача толкнула в плечо. Силуэт в прицеле дёрнулся, ломая камыш, и рухнул, но тут же вскочил, заваливаясь на бок.

— Есть! — гаркнул сзади Дробыш. — Зацепил!

Артём опустил оружие. В наступившей тишине, сквозь звон в ушах, он услышал звук.

Это был хрип. Тяжёлый, влажный, булькающий звук рвущихся лёгких. Он доносился из темноты, и в нём было столько невыносимой, человеческой боли, что Артём на секунду оцепенел. Зверь не просто умирал — он мучился, задыхаясь в собственной крови.

— Подранок, — констатировал Тыртышный, подходя сбоку. В свете налобного фонаря его глаза блестели. — Уйдёт в воду — не достанем.

Артём двинулся вперёд, ломая стебли.

Они вышли на небольшую прогалину, залитую водой по щиколотку. Зверя не было. Но на сухих, изломанных белых стеблях тростника виднелись широкие, жирные мазки крови. Кровь в свете фонарей казалась чёрной, как дёготь.

Артём смотрел на неё, и внутри снова шевельнулось то самое липкое чувство неправильности. Слишком много крови. И она была слишком высоко на стеблях для кабана.

А затем время сломалось.

* * *

Всё, что произошло дальше, Артём помнил не как связный текст, а как горсть битого стекла, брошенную в лицо. Осколки памяти не складывались в картину, они лишь резали.

*Осколок первый:*

Свет мощного поискового фонаря Тыртышного режет тьму. Луч выхватывает из камышей фигуру. Она стоит на двух ногах. Это не зверь. На ней старая куртка с капюшоном.

*Осколок второй:*

Кто-то кричит рядом. Пьяный голос Дробыша: «Стой, сука! Моё!» Клацает затвор.

*Осколок третий:*

Голос из луча света. Молодой, ломкий, отчаянный голос. Не животный. Человеческий.

— Что вы делаете?! Здесь нельзя!

В руке фигуры блестит прямоугольник смартфона. Камера направлена на них.

*Осколок четвёртый:*

Вспышка выстрела. Она слепит, выжигая силуэт на сетчатке. Оглушительный грохот, от которого вода идёт рябью. Смартфон вылетает из руки, крутясь в воздухе, и падает в грязь. Фигура откидывается назад, словно ударенная невидимым тараном, и тяжело обрушивается в чёрную воду.

*Всплеск.*

Жуткий, гулкий всплеск падающего в воду человеческого тела.

*Осколок пятый:*

Тишина. Мёртвая, звенящая тишина. Ствол карабина в руках Дробыша дымится. Жмых скулит, закрыв лицо руками. Тыртышный светит фонарём на воду, по которой расплывается тёмное пятно.

Артём слышит свой собственный голос. Спокойный. Холодный. Мёртвый.

— Утром решим. Никто не видел. Стволы в машины. Тело — в протоку, под коряги.

* * *

Артём моргнул, выныривая из морока.

Он стоял по колено в воде. Один.

Алкогольный туман в голове резко сменился звенящей, болезненной трезвостью. Куда делись остальные? Он обернулся. Сзади была только сплошная стена камыша. Ни света фонарей, ни голосов, ни хруста шагов. Будто его друзья провалились сквозь землю.

Сердце застучало глухо, как комья земли о крышку гроба.

*Что сейчас было? В кого они стреляли?*

Мозг отказывался принимать картинку с падающим в воду парнем. Этого не было. Это просто игра пьяного воображения, наложившаяся на охотничий азарт. Они подранили зверя. Он, Артём, пошёл его добивать, чтобы не мучился. Да, именно так. Он просто отошёл от группы. Нужно найти подранка, добить и вернуться на базу.

Артём перехватил карабин удобнее и двинулся вперёд, стараясь не шуметь.

Вода становилась глубже. Она уже доставала до середины бедра, обжигая холодом даже через резину забродников. Туман здесь, над руслом старой протоки, не клубился — он лежал плотным, тяжёлым слоем прямо на поверхности воды, как сухой лёд.

— Володя? Костя? — позвал Артём.

Голос прозвучал жалко, туман сожрал его на расстоянии вытянутой руки.

Он сделал ещё несколько шагов и замер.

Протока расширилась, образуя небольшое озеро. А на противоположном берегу, метрах в двадцати, кто-то стоял.

Это была высокая, неподвижная фигура. Чёрный силуэт на фоне более бледного тумана. Фигура не имела чётких очертаний — ни рук, ни ног, только ровный, расширяющийся кверху столб мрака. И хотя Артём не видел лица, он физически кожей чувствовал: на него смотрят.

Смотрят тяжело, пристально, с той стороны, откуда не возвращаются.

Запах крови ударил в ноздри — густой, медный, смешанный с ароматом цветущей полыни.

— Не надо было кровь на той стороне пускать.

Артём дёрнулся. Голос раздался прямо над его правым ухом. Тихий, сухой шелест.

Он резко обернулся, вскидывая ствол.

Сзади, по пояс в воде, стоял Шкеда. Проводник был без куртки, в одной тонкой, намокшей рубахе, прилипшей к телу. Его лицо было странно спокойным, расслабленным, будто он находился у себя в гостиной.

— Как ты... Как ты сюда подошёл? — Артём попятился, забыв про фигуру на том берегу. Вода забурлила вокруг его ног. — Я не слышал.

Шкеда не ответил. Он медленно поднял левую руку. Рукав рубахи сполз.

На запястье проводника больше не было чёрного пятна. Пятно разрослось. Теперь эта омертвевшая, похожая на кору древнего дерева плоть покрывала всю его кисть, пальцы и уходила вверх, скрываясь под плечом.

— Ты кто такой? — выдохнул Артём, снимая карабин с предохранителя. Палец лёг на крючок.

— Гость ты или добыча... — одними губами произнёс Шкеда. — Не мы решаем.

Что-то коснулось щеки Артёма.

Оно было влажным, холодным и длинным. Оно скользнуло от скулы к подбородку с нежной, почти любовной лаской.

Артём скосил глаза, не поворачивая головы. Он ожидал увидеть камыш, согнутый ветром. Но ветра не было. А то, что касалось его лица, имело суставы. Тонкие, зеленоватые, покрытые слизью суставы длинного, нечеловеческого пальца, состоящего из сплетённых стеблей водорослей и тростника.

Ужас, чистый, химический, парализующий, впрыснулся в кровь. Артём попытался закричать, попытался нажать на спуск, но мышцы отказали. Тело перестало ему принадлежать.