Сон. Кошмар. Слуховые галлюцинации от переутомления, – методично, как мантру, повторял он про себя, откидывая одеяло. Пол под босыми ногами был холодным, липким от ночной сырости.

Звон постепенно растворился в привычном утреннем гуле: крики петухов где-то за три двора, лай собаки на цепи, отдаленный рокот трактора. Обычные звуки. Здоровые звуки. Артём глубоко вдохнул, пытаясь втянуть в себя эту нормальность. Он умылся ледяной водой из жестяного таза, побрился, глядя в крошечное, мутное зеркальце. Его отражение – темные глаза с синевой под ними, упрямый подбородок – казалось ему сейчас чужим, потертым. Лицо человека, которого загнали в угол и заставляют играть не по своим правилам.

На столе лежало дело. Черно-белая улыбка Аленки Кравцовой. Он ткнул пальцем в фотографию.

– Ладно, солнышко. Давай по порядку. С чего всё началось?

Первым пунктом был дом. Дом девочки.

Хутор под утренним солнцем казался менее зловещим, но более чужым. Лучи били в стену заборов, отбрасывая длинные, острые тени. Переулки были пусты. Только кошка, худая, как тень, шмыгнула под ворота. Воздух пахл жареным луком, сеном и нагретой жестью. Артём шел по указаниям Трофима Игнатьича, чувствуя на себе взгляды из-за ставней. Хутор смотрел. Молча. Выжидающе.

Дом Кравцовых оказался на самом краю Громков, у самого спуска к пойме. Небогатый, но крепкий, под крашеной жестью, с резными наличниками, почерневшими от времени. Во дворе – «баз» – царил беспорядок, словно жизнь здесь замерла. Неубраные грабли, опрокинутое ведро, на крыльце горкой лежала детская обувь. И тишина. Та самая, звенящая тишина, что бывает в доме, где только что умер ребенок.

Дверь открыла та самая женщина с похорон. Мать. Наталья. Она казалась еще более хрупкой, чем вчера. Руки висели плетьми, лицо было восковым, неживым. Глаза смотрели сквозь Артёма, куда-то в пространство за его спиной.

– Заходите, – голос был беззвучным шепотом, как шелест сухой бумаги.

В горнице пахло ладаном и затхлостью. На столе, под образами, горела лампадка, освещая фотографию Аленки в траурной рамке. Рядом стоял недопитый стакан воды.

Артём представился, извинился за беспокойство. Говорил мягко, по-деловому. Женщина кивала, не слыша.

– Наталья… Можно посмотреть комнату Алены? И поговорить с вашим сыном? Видел его вчера.

В этот момент из соседней комнаты вышел тот самый парень в спортивной куртке. Степан. Он был без куртки теперь, в простой футболке, и Артём увидел на его предплечьях и шее старые, сведенные шрамы, похожие на ожоги. Лицо – угловатое, с жестким взглядом.

– Чего надо-то? – бросил он, блокируя проход вглубь дома. – Все уже ваши посмотрели. Сердце. Сказали.

– Степа, – безжизненно прошептала мать.

– Мне нужно для отчета, Степан, – Артём сохранял спокойствие. – Уточнить детали. Чтобы не беспокоили потом.

– Деталей нет, – отрезал парень. – Ушла вечером со Светкой гулять. Не вернулась. Нашли в лесу. Всё.

Но его глаза, темные и горящие какой-то внутренней, тлеющей злобой, говорили о другом. Они кричали, что ничего не кончилось, что всё только начинается.

– В руке у нее что-то было, – осторожно сказал Артём. – Колоски какие-то.

Наталья Кравцова вздрогнула, как от удара током. Степан сжал кулаки.

– Сорняк. Случайно взяла. Что вы к этому пристали?

– Покажите мне её комнату, – сказал Артём, и в его голосе впервые зазвучала не просьба, а прямая, следовательская интонация.

Степан задержал взгляд, потом фыркнул и посторонился.

– Смотрите. Только ничего не трогайте.

Комната была маленькой, солнечной. Постель заправлена, на столе – учебники, закладка в тетради по математике. На подоконнике – горшок с геранью. Цветок был жив, но листья его по краям закручивались, чернели, словно от мороза. Артём подошел ближе. Не мороза. Словно кто-то обжег их по контуру. На полу, у кровати, лежала тряпичная кукла, самодельная. Одна ее рука была оторвана.

Ощущение было нехорошим. Комната не выглядела покинутой. Она выглядела… застывшей. Как будто время в ней остановилось в момент чего-то ужасного. Артём почувствовал холодный мурашек по спине.

– Она что-нибудь боялась перед… последним днем? – спросил он, глядя на Степана, стоявшего в дверях.

– Нет. Обычная была.

– А «буровей»? – рискнул Артём, вспомнив вчерашний шепот старухи.

Эффект был мгновенным. Степан побледнел, губы его искривились.

– Кто вам эту чушь наговорил? Старые бабы болтают! Никакого буровея нет!

– А что это? – не отступал Артём.

– Место такое. В лесу. Овраг. Заброшенный. Дети там раньше играли, – вмешалась мать, не глядя на них, гладя рукой край стола. – Говорили, что там… нехорошо. Шумы. Но это сказки. Аленка умница была, не пошла бы туда.

Но в ее голосе не было уверенности. Была смертельная усталость и тот же страх, что витал над всем хутором.

– Света Горбунова – её подруга. Она где живет?

– Через два дома, калитка зеленая, – быстро сказал Степан, явно желая поскорее выпроводить гостя. – Только толку не будет. Она теперь как пень.

Артём поблагодарил и вышел. На пороге обернулся.

– На похоронах… вы кого-то искали, Степан?

Парень вздрогнул. Его глаза снова метнулись, будто ища невидимого врага.

– Никого, – проскрежетал он. – Показалось.

Когда Артём вышел за калитку, он услышал за спиной сдавленный, яростный шёпот Степана матери: «Я же говорил! Надо было сразу сжечь! Все!»

Калитка у дома Горбуновых действительно была зеленой, ядовито-зеленой, как медный купорос. Двор был ухоженным, но таким же безжизненным. Открыла женщина лет сорока, с лицом, опухшим от слез.

– О боже, опять… Заходите. Только она… она не говорит.

Светлана Горбунова сидела на табуретке у печи, спиной к комнате. Неподвижно. Темные волосы были спутаны. На ней было чистое платье, но сама она напоминала куклу, которую поставили и забыли. Мать подошла, присела рядом, погладила дочь по голове.

– Светочка… к тебе мужчина пришел. Из города. Помочь хочет.

Девочка не отреагировала. Её взгляд был прикован к стене, где обои отсырели и отклеились, образуя причудливый, похожий на карту узор.

Артём присел напротив, на корточки, стараясь попасть в поле её зрения.

– Света. Меня зовут Артём. Я пытаюсь понять, что случилось с Аленой. Ты можешь мне помочь?

Никакой реакции. Только губы чуть шевелились, будто она беззвучно что-то повторяла. Артём присмотрелся. Похоже было на «бу-ра… бу-ра…».

– Вы что-то видели там, в лесу? – тихо спросил он.

Вдруг взгляд девочки дрогнул. Он медленно, с нечеловеческим усилием, оторвался от стены и перевелся на окно. На подоконнике, в банке с водой, стоял букет полевых цветов. И среди них – несколько сухих, черных колосков. Таких же, как в руке у погибшей.

Мать ахнула:

– Откуда это?! Я же не приносила!

– Света, – настойчивее сказал Артём. – Это оттуда? Из леса?

Девочка резко дернула головой, взгляд её стал диким, паническим. Она открыла рот, из которого вырвался лишь хриплый, животный звук, и стала трясти головой, снова и снова. Потом её тело свела судорога, она съехала с табуретки на пол, свернувшись калачиком, и забилась в тихой, беззвучной истерике, уткнувшись лицом в пол.

Мать бросилась к ней, запричитала. Артём отступил, чувствуя себя грубым, чужеродным предметом, вломившимся в чужую боль. Он вышел на крыльцо, давясь комом бессильной злости. К себе, к ситуации, к этому проклятому, шепчущему хутору.

Дорога к церкви вилась по краю яра, как старая, полузаросшая змея. Храм стоял на отшибе, на самом высоком месте, и с его паперти открывался вид, от которого у Артёма свело живот не то от высоты, не то от внезапно нахлынувшего простора. Внизу стелилась пойма, зелено-серая, прошитая серебряными нитями проток, а за ней – сам Дон, широкая, ленивая, почти недвижимая в полуденном мареве дуга. И всё это – под куполом неба, такого огромного и пустого, что в нем терялся взгляд.

Но сам храм не тянулся к этому небу. Он будто врос в землю, приник к ней почерневшим от времени и сырости кирпичом. Одна главка, покосившись, уперлась в облако, ржавый крест на ней держался чудом. Вокруг – старое кладбище. Каменные кресты, похожие на застывших, немых стражников, кренились в разные стороны, оплетенные колючим дербенником и полынью. Тишина здесь была не благоговейной, а густой, спящей, ползучей. Её нарушал только ветер – тот самый, вечный, донской ветер, – который гудел в щелях колокольни, словно играл на расстроенных гуслях.

Дверь в притвор была приоткрыта. Тяжелая, дубовая, обитая когда-то железом, она скрипела на одну восьмую оборота, замирала, и снова скрипела, будто дышала. Из щели тянуло холодом и запахами: воска, тлена, забвения и чего-то кислого, сладковато-прелого. Артём толкнул дверь плечом. Скрип разрезал тишину, как нож.

Внутри было сумрачно и пусто. Лучи солнца, пробиваясь сквозь запыленные, с потрескавшейся смальтой окна, висели в воздухе косыми, пыльными столбами. В них танцевали мириады мельчайших пылинок. Воздух стоял неподвижный, тяжелый, как в склепе. Иконостас был темным, лики святых угадывались лишь как смутные пятна в глубине, их глаза, казалось, следили за ним из тьмы. Артём сделал шаг, и гулкий стук его каблуков по каменному полу отдался под сводами сухими, отрывистыми щелчками.

Он уже хотел окликнуть, когда увидел его.

В центре храма, прямо на холодных каменных плитах перед солеей, сидел человек. Не в алтаре, не на скамье, а на полу, прислонившись спиной к аналою. Рясы на нем не было. Застиранные тренировочные штаны, серая футболка с выгоревшим нечитаемым рисунком. Рядом, на полу, стоял трехлитровый стеклянный баллон с мутной, желтоватой жидкостью. В руке он сжимал не стакан, а простую жестяную кружку.

Отец Андрей. Он не спал. Его светлые, редкие, сальные волосы были всклокочены, лицо – красное, одутловатое, с сеткой лопнувших капилляров на щеках и носу. Но глаза… Глаза, голубые, как вода в роднике подо льдом, были открыты и смотрели прямо на Артёма. В них не было ни смущения от неподобающего вида, ни тумана опьянения. Была страшная, выжженная до пепла, кристальная ясность.

– Заперто, – хрипло сказал священник. Голос его был похож на скрип той самой двери – необработанный, ржавый. – Но не для всех. Проходи. Присаживайся на холод. Гостей тепло не ждали.

Артём медленно подошел, сел на нижнюю ступеньку солеи, напротив. Камень был ледяным даже сквозь ткань брюк.

– Отец Андрей? Я Соболевский, следователь. По делу Кравцовой.

Священник коротко, беззвучно кашлянул.

– Знаю. По челу видно. Городская пыль в складках. И глаза… глаза всё ищут, куда бы логику пристроить. – Он отпил из кружки, поморщился, будто глотал уксус. – Не найдёшь тут. Тут логика другая. Старая. Как эти стены.

– Мне сказали, вы отпевали девочку.

– Отпевал. Что оставалось-то? – Он уставился куда-то в пространство над головой Артёма, где в полумраке висело паникадило, увешанное паутиной. – Холодная была. Не по-детски холодная. Руки не разогнуть было. В одной… – он сделал ещё глоток, и рука его дрогнула, – в одной зажато было. Травка такая. Колючая. Чёрная.

Артём наклонился вперед.

– Черные колоски. Вы знаете, что это?

Отец Андрей медленно перевел на него свой ледяной, пронзительный взгляд. Казалось, этот взгляд видел не его лицо, а что-то за ним, внутри черепа.

– Знаю. Местные зовут «слезами» или «шипами». Растет не везде. Там, где земля… неправильная. Где она помнит то, что людям забыть пора бы.

– Где именно?

– В лесу. У старой яруги. Место… с дурной славой. Буровей.

– Это что – дух? Легенда?

Священник усмехнулся. Усмешка вышла кривой, болезненной, обнажив желтые зубы.

– Для вас, приезжих, – легенда. Страшилка для туристов. Для здешних… – он обвел рукой темный храм, – это как стена в избе. Знаешь, что она тут, по привычке обходишь, не трогаешь. Стена и стена. Пока в ней щели не появятся. Или пока любопытный ребёнок не начнет ковырять, что за ней.

– Вы думаете, Алена…

– Я ничего не думаю! – вдруг рявкнул отец Андрей, и эхо подхватило его голос, пронесло под куполом и сбросило вниз обрывками. Он выдохнул, сгорбился, стал меньше, жалче. – Я знаю. Она там была. На том месте. И взяла то, что брать не следовало. Потому что детям не говорят «не ходи». Им показывают запретное, и оно манит, как огонь.

– А что на том месте? Старая могила? Капище?

– Хуже, – прошептал священник. – Пустота. Дыра. Место, где всё тихо. Птицы не поют, звери не ходят. Трава растёт кривая, и среди неё – эти чёрные колоски. Как шрамы. – Он замолчал, уставившись в свою кружку. – Я туда ходил. После. С крестом, с молитвой. Хотел… не знаю, что хотел. Освятить, что ли.

– И что?

Отец Андрей поднял на него глаза. И в этих голубых глазах Артём увидел такой откровенный, неприкрытый ужас, что по спине пробежал ледяной пот.

– Не пустило, – выдавил священник. – Звук… такой звук пошёл из-под земли. Не гул, нет. Как… как шёпот. Тысячи голосов, слившихся в один. И холод. Ледяной, костяной холод, от которого кровь стынет. Я… я не смог. Я убежал. Как последний трус. – Он с силой потер лицо ладонями, будто пытаясь стереть с него память. – А теперь она умерла. И я сижу тут, в Божьем доме, и пью это пойло, потому что смотреть в ту сторону больше нет сил.

В храме воцарилась тишина, ещё более густая, чем прежде. Даже ветер замер. Артём слышал только собственное дыхание и тихий, надтреснутый звук, который издавал отец Андрей – не то всхлип, не то молитву, выдыхаемую в пустоту.

– А что делать? – тихо спросил Артём. Уже не как следователь, а как человек, попавший в трясину, которая вот-вот засосёт.

– Уехать, – беззвучно прошептал священник. – Закрыть дело. Сердце. Несчастный случай. И уехать. Пока… пока оно не обратило внимание на тебя. Оно не любит чужаков. Особенно таких, которые задают вопросы.

– А вы?

– Я? – Отец Андрей горько усмехнулся. – Я уже здесь. Между ним и… всеми остальными. Хоть и сижу на полу. Хоть и пью. Стена, понимаешь? Дырявая, кривая, но стена.

В этот момент снаружи, с кладбища, донеслось то самое сухое, шелестящее шуршание. Будто кто-то очень быстрый и лёгкий пробежал по сухой траве, обходя могилы. Отец Андрей вздрогнул, как от удара. Его лицо исказилось. Он резко, почти по-молодому, вскочил на ноги.

– Уходи. Сейчас же. И на погост не заходи. Сегодня не ходи.

Артём, не говоря ни слова, поднялся и вышел. Скрип двери за его спиной прозвучал уже не как дыхание, а как предостерегающий щелчок замка.