– Шведы так же подведут свою армию к границам с Россией. Если удадутся некоторые перемены в статусе короля Густава, Швеция вступит в войну, – констатировал Пьер.

Казалось, что Российская империя обложена со всех сторон. Еще ни разу в Европе не формировалось такое единение против отдельной страны. При этом, никто не хотел испытать тяжесть прямой войны с русскими, так как европейцы рассчитывали убрать одного игрока, чтобы после продолжить разборки внутри своего европейского сообщества.

* * *

Ропша

28 июня 1762 года

– Петр, зачем ты меня сюда вызвал? – спросила Катя.

– Исключаешь вероятность, что я просто хотел оказаться с тобой наедине? – ответил я вопросом на вопрос.

– С тобой что-то не так! Прости… какая-то годовщина по смерти Иоанны? – опасливо, чуть ли не шепотом, спросила Екатерина Алексеевна.

– Нет. Я точно помню ту дату, когда она погибла. Это и День рождения Милоша. Но сейчас! Зачем ты мне еще и этим душу бередишь? – повышая голос, чуть ли до крика, говорил я.

– Тогда я не понимаю! – сказала Екатерина и присела на стул.

Это был тот самый стул, конечно, его реплика, точная копия того самого стола стояла рядом со стулом, тот же цвет ткани на стенах, сцена, в углу валялась скрипка, стояли полупустые бутылки вина, разбросана закуска. Все было ровно так же, как и тогда, в той жизни, когда я был убит.

Не верил я в то, что схожу с ума, когда дотошно, чтобы все было ровно так, как и тогда, самолично, руководил слугами, переставляя бутылки и разбрасывая кости в те места, где они были в момент моего убийства. Я убеждал себя, что это некий метод, способ, избавиться от психологического давления, которое никак не отпускает. Что, когда время перешагнет тот рубеж, и я останусь жив, многие тревоги покинут меня, канут в Лету и получится жить хотя бы без этой тяжести.

Будет рядом жена, верная соратница, дети, точно мои, и воспитанные мной, страна, которая уже не такая, более мощная и величественная. Все будет, как и в той жизни, но иное, точно в моем, без сомнения, времени. А послезнание окончательно себя исчерпает.

Меня убивали в этом помещении в этот злосчастный день. И чем ближе я был к этой дате, тем более ощущал страх, с которым устал бороться. Оказывается, что умирать не столь страшно, чем помнить о том, что уже был убит.

Что сейчас? У меня нет друзей, нет людей, которым я безоговорочно доверяю. Я некто, заключенный в золотые оковы. Хотя! Все в России в кандалах. У кого они ржавые, кто в чистеньких, стальных, иные в серебряных, мало, но есть и золотые. И разорвать оковы можно, но нельзя всем и сразу. И уж точно, что мои оковы разорвать не получится. Они из столь прочного металла, что не подвластны разрушению. Нести мне свой крест за Россию, принимать решения, от которых зависят судьбы миллионов людей.

– Петр! Скажи мне, что это значит? – Катя подошла ко мне вплотную, так, что я ощутил тепло ее тела и посмотрела мне в глаза. – Тебя что-то очень сильно гложет?

– Подожди еще немного! – попросил я, взглянув на свои ручные часы, которые только два года назад и получилось сладить.

– Хорошо! – чуть раздраженно сказала жена и присела на ближайший стул.

– Нет, прошу, не за этот стул. Поставь его, как был! – попросил я.

На этом стуле тогда сидел и усмехался Алексей Орлов. Его зловещий смех навсегда отпечатался в моей памяти. А еще ухмылка Борятинского. Того, кто погиб в битве при Кенигсберге, будучи рядом с Суворовым.

«Эй, пруссак, ты что живой?» – как будто задал вопрос князь Борятинский.

Я почти отчетливо услышал щелчок взводимого пистоля.

«Федька! Ты перепил что ли? Уже после твоего удара он умирал, а я еще и придушил урода шарфом», – раздались в голове слова Алексея Орлова.

Образы меркли и уходили в небытие, оставляя меня здесь, живым.

– Вот и все! – с чувством облегчения сказал я.

Время, час и минута, когда меня убили, истекли, небо не извергло молнии, земля не провалилась. Может кто-нибудь из небесных жителей и покрутил пальцем у виска, но я этого не заметил. Психологический тренинг прошел и, чувствую, что успешно.

– Кто там есть? – выкрикнул я.

В помещение зашли двое слуг. Поклонились и стали ждать моих распоряжений.

– Вещи, ткань на стенах – все сжечь! – приказал я.

– Я начинаю… нет, я продолжаю тебя бояться, -задумчиво сказала Катерина.

– Ой, ли! Боязливая какая! – усмехнулся я. – Готовься короноваться. Но учти, что бюджет не более, чем половина миллиона рублей.

Пауза. Пристальный, не верящий взгляд.

– Почему сейчас? – чуть дрожащим голосом спросила Екатерина.

– Потому что именно сейчас Я перестал тебя бояться, – почти честно ответил я.

А еще по ряду иных причин. Первое, так это факт более десятилетнего правления. Если за это время монарх не выстроил собственную систему безопасности и эффективности, не собрал свою команду, не определил место для сдержек и противовесов, то такой император России не нужен. Может быть это слишком самонадеянно, но я свою систему вижу, она есть, команда присутствует, отношение к Екатерине у двора и приближенных к трону не более, чем к моей жене.

Второй причиной, по которой Екатерина Алексеевна может стать Ее Величеством, является закон о престолонаследии. Он не только подписан мной, на документе стоят подписи членов Государственного Совета, членов Кабинета министров и сенаторов, которые не входят в Совет. Закон, как и иные, опубликован в прессе.

Теперь престолонаследие определяется по мужской линии. Если наследников-мужчин нет у почившего государя, то трон может занять и женщина, но без права ее мужа провозглашаться императором. Полностью дееспособным император провозглашается с шестнадцати лет. С этого возраста самодержец несет полную ответственность за все решения.

Есть в данном законе и еще одно допущение. Так, когда наследнику исполняется четырнадцать лет, то он становится частично дееспособным. Это означает, что почти что император принимает решения самостоятельно, но они обязательны к исполнению с согласия Государственного Совета.

И тут получается, что Павлу Петровичу исполняется в октябре четырнадцать лет и случись что со мной, так он становится временно частично дееспособным на два года. Но это он станет императором, а не кто иной!

Так что Екатерине не светит стать полновластной правительницей даже в случае моей скоропостижной смерти. А ее коронация будет назначена не ранее конца октября, после Дня Рождения цесаревича Павла Петровича.

Ну и еще один довод в пользу решения короновать Екатерину. За десять лет за женой не было замечено каких-либо серьезных проступков, что могли бы указать на ее стремление к власти.

Были некоторые не то, чтобы попытки, но желания Кати нагнать мне перхоти на голову в виде крошки от рогов. Увидела все же она Орлова Гришку. Уснуть потом мне не дала, все соки выжила. Но… сдержалась, не кинулась на поиски молодого героя, который, в свою очередь, грел постель сестры Румянцева-Закавказского, неугомонной Прасковье Брюс.

А секунд-майор Григорий Григорьевич Орлов отличился вновь. В Спарте, на Пелопонесском полуострове объявились разбойники, которые претендовали на то, чтобы стать борцами за независимость Греции. Вот он и разбил их. Причем имел в своем распоряжении только полтысячи гусар, в то время, как противников было более пяти тысяч. Опять его ранили, вновь исключительное геройство. Так что был награжден и быстро отправлен вновь к месту прохождения службы, подальше, в Царьградское генерал-губернаторство.

Думал убить Гришку, но уж больно хорошо служит, стервец. Если так, из-за ревности, убивать неплохих офицеров, и гвардия сточится. Не будет Орлова, появится иной. Дело же не столько в Гришке. Но я стараюсь, вот правда уповаю на то, что тушу бушующую в Кате женскую тоску.

– Ты все эти годы так меня боялся, что ждал, пока Павел в лета войдет? И для него и закон принял? – спросила Екатерина после долгой паузы.

– Боялся – не то слово, скорее, предостерегался, – ответил я, посмотрел в глаза жене и спросил. – Это было зря?

Установилась новая пауза.

– Когда я с тобой познакомилась, ты был мне противен, но даже тогда я не могла думать о том, чтобы стать правительницей, мечтала, грезила, но и только. После же мне было с тобой хорошо… Давай не ворошить минулое? Как в России говорят? Кто старое помянет, тому глаз вон! – казала Екатерина и не сразу поняла какой каламбур произнесла.

Мы засмеялись. Я даже от смеха прикрыл свой единственный глаз. А после мы опробовали одну из спален в ропшинском дворце. Можно было бы еще на пару дней застрять в том месте, где меня в иной жизни убили, но уже завтра важное заседание Государственного совета.

* * *

Петергоф

29 июня 1762 года.

– Господа! Рад, что все в здравии! Сегодня у нас некоторое изменение. Впрочем, подобное станет правилом. На Совете будет присутствовать моя супруга, в скорости императрица, и мой сын. Считаю, что будущий император может уже начинать вникать в хитросплетения управления и политики, – сказал я и приметил две диаметрально противоположные эмоции, яркие, мощные.

Одна эмоция была радости. Это так Екатерина, даже с присущим ей исключительным артистизмом, не могла сдержаться от проявления даже не радости, но счастья.

Иная же эмоция принадлежала Павлу. Его тяготило подобное времяпровождение. Я не догадывался, а знал, что Павел Петрович не хотел даже косвенно прикасаться к делам управления империей. И это именно сейчас, раньше он бы лучился удовольствием от причастности к управлению империей, но, видимо, иные удовольствия оказались более сладостными. У него лямуры наметились.

У нас сыном, в некотором роде, конфликт. Вечная проблема отцов и детей. Я настолько хотел сделать из Павла идеального правителя, что не замечал его чаяния, эмоций. Сейчас вот натворили дел с Катей и что делать далее не знаем. Любовь то у Павла Петровича оплачена, по сути, нами.

Да, у наследника не может быть иного пути, как стать императором, но пока еще тринадцатилетний сын, больше увлечен двумя занятиями: стихи пишет и шпагой машет. Вот еще одно прибавилось, не без нашей помощи – волочиться за юбками. Признаться, вирши сына не плохи, даже весьма прилежны. Что до фехтования, так, была бы в этом мире Олимпиада, точно отправил на соревнования и, уверен, призовое место Павел мог бы занять. По крайней мере, мне с ним уже сложно фехтовать, если только не с подленькими приемами.

Недавно даже поссорились, что я предложил сыну показать свое творчество Сумарокову или Ломоносову, чтобы те откорректировали и пустили в издание. Это же неплохо для имиджа, что наследник не обделен даром. А то на фоне отца, то есть меня, прежде всего, как композитора, будущий император мог казаться тусклым. Мне наследник высказал, что я не понимаю его, что у него должно было личное пространство. Обвинил в том, что я решаю собственные проблемы пропаганды через раскрытие интимного внутреннего мира сына. «И вообще…». Вот это «вообще» не было объяснено, но звучало наиболее важным аргументом.

Я не давил в сыне личность, не порол, всегда старался объяснить. И все было хорошо, но год назад начались конфликты, в которых Павел стал позволять себе слишком много вольностей, в том числе и в присутствии иных людей. Пришлось и наказать, когда наследник позволил себе отхлестать по щекам одного из офицеров, который дежурил во дворце. Вначале я постарался узнать причину гнева, которой не оказалось, если не считать просто неважное настроение наследника, ну и то, что тот вожделенно посмотрел на пассию сына.

Вот рос же цесаревич в любви, большей, чем многие дети в этом времени. Боялся я того, что Павел станет неким сумасбродом, что его будет «ждать» табакерка. Потому и воспитывал иначе, чем того Павла Петровича, который в иной истории, может и был и умен, и даже чаще справедлив, но с кучей комплексов и придурей.

Вот ругаю, ссорюсь. А сам от такого далеко ушел, особенно в вопросе ревности? А мне сто лет!

– Начнем сегодня с обзора международных дел, – сказал я и открыл свой блокнот. – Господин Первый министр, прошу!

Первым министром все еще оставался Иван Иванович Неплюев, хотя я уже уверен, что Савелий Данилович Померанцев может справится не хуже, а по некоторым позициям, к примеру, делопроизводства, так и лучше. Но пока Померанцев работал в должности министра внутренних дел.

Я долго, АЖ четыре года, держал Никиту Юрьевича Трубецкого в правительстве. Но он не выдерживал того ритма работы, который был мной взят сразу и пока еще не изменялся. Постоянно князь с чем-то запаздывал, не проявлял креативного мышления и инициативу при решении разного рода проблем. Приходилось и мне встревать. Теперь Трубецкой генерал-губернатор Москвы и там, пока я не приезжаю в Первопрестольную, князь справляется. Видимо Никита Юрьевич из тех людей, которые не умеют работать в команде. Ну и заметил, что он теряется в моем присутствии.

В свою же очередь, Померанцев очень хорошо поработал в Сибири, насколько это вообще было возможно. Уже то, что Савелия два раза пытались убить и единожды даже ранили, говорило в пользу его дотошного расследования деятельности губернаторов дальних регионов.

Всего полтора миллиона рублей были похищены. Это из крупного, а по мелочам, там и больше наберется. Были суды, громкие, с описанием в прессе. Потом конфискации имущества, лишение дворянства и ссылка на каторгу. Я все еще никого не казнил, но этот факт не мешал быть жестким в отношении преступников.

Важнейшее, чем еще занимался Померанцев, так инспектировал и направлял деятельность местных чиновников в ту плоскость, чтобы они были всегда готовы к приему новых людей. Вопросы инфраструктуры, не дорог, но расчистки направлений, строительство временного жилья для пребывающих – вот то малое, что Савелий Данилович стремился систематизировать.

Людей –то много устремилось в Сибирь. Тут и закон от рекрутах помог, когда каждый помещик мог за неплохую цену, не многим ниже рыночной, порой и сопоставимой с оной, продать крестьянина в рекруты, но уже с семьей. Вот эти самые «ректруты» и направлялись в Сибирь и дальше. Они получали начальную воинскую подготовку, но по сути были посажены на земли с правом выкупа оных. А земля в Сибири стоила многим дешевле, чем в европейской части России.

– Ваше Императорское Величество, Ваши Императорские Высочества, господа, – присутствие Екатерины и Павла увеличили количество слов в приветствии. – Начну с Англии. Георг III, после смерти отца, начал проводить достаточно жесткую внутреннюю и внешнюю политику. Окончательно сломлено сопротивление Майнсурского княжества в Индии и можно говорить о том, что Индия стала английской. Ужесточается политика короля по отношению к североамериканским колониям. После введения Гербового сбора, в колониях имеют место возмущения [Гербовый сбор был введен в РИ в 1765 году из-за кризиса после Семилетней войны, предполагал уплату пошлины за любые гражданские документы и не только].

– Возможен бунт? – просил я.

– У колонистов нет средств и оружия в достаточном количестве, вместе с тем присутствие английских войск все еще в том количестве, как во время войны. Более тридцати тысяч пехоты без учета ландмилиции, – отвечал Неплюев, кося взгляд на Шешковского.

Это я зря спросил. Подобные вопросы нужно обсуждать в более узком кругу. Это та самая теневая политика, знать о которой не нужно никому постороннему. Не то, чтобы за большим столом из красного дерева собрались посторонние, нет, как-раз таки, свои. Но как там у англичан или еще кого: что знают двое, то знает и свинья? Пусть каждый занимается своими делами, а не страдает бессонницей, фантазируя небылицы о работе иных.