За пять дней до трагедии

В редакции регионального телеканала «Первый Упский» был очередной рабочий день.

– У моих знакомых мать престарелая всю жизнь хотела на море съездить, – заместитель главного редактора регионального телеканала «Первый Упский» Евгения пододвинула костыль ближе к стулу и, облокотившись на него, переместила вес туловища на другую ягодицу. Она была привлекательной женщиной средних лет с мягким характером доброй старшей сестры. Модная дизайнерская блузка подчёркивала небесный цвет её глаз, а сильно узкие черные брюки как будто сдерживали едва заметный намек на полноту. – Долго собирались. Решились. Усадили бабку на заднее сиденье авто. Обложили пакетами с соком, боксами с пирожками, чтобы старая дорогу в удовольствии провела. И вот. Двинули на юга. Все хорошо. Трасса, небо, бабочки. Едут-едут по просторам страны. Заехали в какую-то глушь. Смотрят – а бабка уже не дышит. Умерла бабка.

– Атас! Реально труп? – уточнил Беня Белорус, снимая с носа очки. Он был старшим группы редакторов сайта. Дородный, слегка лысеющий в свои двадцать с копейками, болезный. Диабет, или нечто подобное, и склонность к полноте понуждали его к четким диетам и сдержанности. Бросалось в глаза, что его зубы были посажены как-то вразрядку. Может, из-за недостаточной ширины либо по каким-то другим причинам их не хватало, чтобы заполнить все расстояние двух челюстей. И это тоже не располагало назвать человека однозначно очаровательным. Но при этом он был добрым малым, принципиальным и грамотным. Беня носил черные майки, посвященные женским боям без правил, ибо увлекался этим, как говорят, видом спорта с «потным мясом».

– Реально, – кивнула Евгения.

– У Бенечки на слово труп лампа в голове зажигается, – рассмеялся Сафрон Лукумыч. Сафрон был одним из редакторов сайта телеканала. Получил свой жизненный опыт за три десятка лет в профессии, сменив несколько городов и пройдя ногами буквально половину России. Он был одет в джинсы и черную кофту с капюшоном. – Профессиональная деформация. Раз труп, значит есть информационный повод.

– Это – да, – подтвердил круглолицый, заканчивая протирать очки платочком. Он наклонился под стол и выудил из рюкзака коробочку с творогом. Поставил ее рядом с клавиатурой и принялся разыскивать ложку.

– Вот что обескураживает, так это очки, – сказал со знанием дела Лукумыч, – они в пятнах до протирки работают лучше, чем после.

– Не поспоришь, – кивнул Беня, – есть такая проблема.

– У Бени на труп не просто лампа загорается, но и аппетит просыпается, – вставил Лев Дорожкин – телеведущий. Молодой мальчишка с большим добрым сердцем и весьма острым умом. Лева готовился к скорому эфиру, поэтому уже был тщательно причесан и облачен в студийный костюм серого цвета и галстук. Черноволосый, с большой головой, пронзительно глубоким взглядом. Он был традиционно небрит, что стало имиджем одного из титульных лиц «Первого Упского».

– Беня, в отличие от львов, творожок предпочитает, – съязвила кудрявая Варя, которая работала на «Первом Упском» корреспондентом. Красивая, статная девушка с длинными вьющимися волосами цвета чуть темнее спелой ржи. О таких говорят «огонь-девка» или «кровь с молоком». Талантливая, смелая – она в свои двадцать с небольшим по профессионализму могла вполне дать фору куда более опытным мастерам телевизионных жанров.

– Смотри, Варя, чтобы Лева там тебе ляжку не отгрыз за абьюз, – урезонил коллегу Белорус.

– И что с бабкой-то решили делать? С трупом, в смысле, – вернул диалог в русло самый креативный журналист телеканала Слава Марракеш. Слава был сыном упского писателя. Чуточку полноватый, большеглазый, дерзкий в плане телевизионного творчества. Марракеш когда-то и сам примерял на себя, подобно отцу, роль писателя. Но выбрал путь, который не требовал такой усидчивости. Ибо творчество – это высокая гора с забором у самой вершины, который разделяет любительство и профессионализм. Чтобы добраться до самого солнца, нужно много терпения. Некоторые взбираются десятками лет, но так и не преодолевают уровни собственного тщеславия или излечения психики. Ободранные, с кровоподтеками или без, возвращаются в свои избы у подножия, где тепло и много обывательского счастья, так и не познав, что там, за забором. Сам не видел, но предполагаю, что там не меньше камней, просто чуть ветренее и ближе к мерцающим звездам.

– Морок, хорош там бабками интересоваться, – выкрикнула из своего дальнего угла опенофиса, отгороженного стеклом, главный редактор Елена Первая – маленькая худощавая бестия – вечный раздражитель редакции. Она любила появляться за спиной так внезапно, что человек вздрагивал и благодарил бога, что в этот момент сидит на стуле и от неожиданности не падает на пол. Ей было плевать, какой темой занят журналист. Она качала свой контент, испепеляла работника и так же молниеносно испарялась куда-то еще до того, как заканчивал дребезжать ее голос. Пацанка, выросшая на задворках Упска, – выглядела молодо, хотя тронутые сединой брови выдавали ее реальный возраст. И тем не менее она сохранила мальчишескую походку и аналогичную стилистику отъявленной шпаны из подворотни. – Сюжет про детскую площадку уже на монтаже должен быть.

– Пишу! – сообщил Мараккеш.

– Сергей, шпигели когда готовы будут? (Шпигелями или шапками на телевидении называют короткие анонсы новостей перед программой, которые должны привлечь внимание зрителя. – Авт.)

– Пишу, – кинул ей Сергей Каталонский. Сергей Геннадьевич был двухметровым ведущим возраста чуть за пятьдесят. Коротко стриженный, почти лысый, с блеклыми глазами, словно у рыбы, он носил серьгу в ухе и разделял европейские ценности. Особенно любил испанский образ жизни, отчего и прозвали его Каталонским. Одетый всегда в сдержанных цветов одежды из натурального льна, он выглядел помято, но это было его профессиональным амплуа – приходить на эфир в нарочито домашнем дизайне. – Так, бабка. Что дальше. Похоронили на месте?

– Нет, – хмыкнула Женя, – это зашквар – без свидетельства о смерти хоронить. Ночь наступала. До ближайших населенных пунктов далеко. Устали. Сил не было. Позвонили в полицию, мол, так и так. Те: «Везите труп!» Куда везти? Темень. Водитель носом клюет в полном физическом истощении. Решили до утра перекантоваться, а со сранья уже двигать в полицию. Трупу хуже уже не станет. В машине тесно. С покойницей – жутко. Подумали на землю рядом уложить. Но как-то не по-человечьи это. Покрутились, валерьянки приняли. Делать нечего. Решили бабку в торпеду на крыше машины уложить. Там, что немаловажно, попрохладнее. Как-то ее туда засунули с глаз долой.

– Поместилась? – уточнила кудрявая Варя.

– Видимо, поместилась. Не все такие двухметровые, как наш Серега, – парировала Женя. – Ну и вот. Утром просыпаются. Головы трещат от пережитого накануне. Смотрят, а торпеды на крыше нет.

– Как это нет? Куда же она делась? – Варвара, не поворачивая от своего ноутбука туловища, запрокинула голову назад, отчего ее великолепные кудри упали вниз, словно драпировки на натюрмортах лучших мастеров эпохи возрождения.

– Пропала торпеда. Бесследно. Решили, что кто-то спер ее. Может грибники какие, может рыбаки или бомжи. Мало ли кто по лесам бродит. Позвонили в полицию, – продолжила Женя. – Так и сяк. Факт есть, человека нет. Там дело возбудили. Уголовное дело. Уж не знаю, какая там статья. Представляете, какая история? Но все по форме – осмотр места происшествия, протоколы, фигуранты, подписки о невыезде. Вот такой ужас.

– Атас, – покачал головой Сафрон Лукумыч, – вот так история. И мораль – не пойми какая.

– Да просто дно, – вставила Варвара.

– Мало кому выпадает случай подвиг совершить, – пространно дополнил Сафрон. – Мы чаще на пустом месте в истории вляпываемся.

– Карма, – кивнул Каталонский, – просто карма.

Кабинет редакции был большой комнатой с прозрачной перегородкой, сделанной по принципу открытого офиса. Тут всегда было шумно, народ обменивался шуточками, язвил, ел прямо на рабочих местах подле своих ноутбуков. Сидели плечом к плечу, в несколько рядов. Чтобы здесь вдумчиво работать, требовалось умение концентрироваться, погружаться в свой текст настолько глубоко, чтобы на время просто выпадать из всеобщей полемики по всяким темам.

Елена Первая всегда подчеркивала, что так сделано специально, чтобы редакция могла жить единым организмом, а журналисты – опылять друг друга темами. На самом деле, конечно, она лукавила. Редакции попросту не хватало квадратных метров на пятом этаже арендуемого здания.

Поэтому рядом локоть к локтю оказались два продюсера – Света и Альбина, которые могли звонить каким-то статусным людям, договариваясь о съемках, а на заднем плане Марракеш вздумывал грязно выругаться по матушке. И девушки, краснея, пытались прижать микрофоны в трубках руками. Тут же работала Настя Сэмэмэ – красивая девушка, словно «Неизвестная» с великого полотна Крамского. Саша Серебряный колокольчик – молодой журналист родом из поселка Узловской Упского края. Она была в детстве певицей, подающей большие надежды в вокале. Но, поломанная в школе за талант, выбрала профессию журналиста. Галя Скрепа – приезжий журналист из ближнего зарубежья и еще несколько других, о которых расскажем по мере необходимости.

Также в открытый офис периодически залетали по разным нуждам и вопросам Оля Бакс – рекламный менеджер, Сережа Фемида – очень сильный юрист телеканала, блистательная Вера – работник отдела кадров и другие.

Если в кабинете ломался стул или компьютер, могли появляться Леха Сис – дородный и флегматичный системный администратор, который один лишь знал, зачем столько проводов висит в серверной, а также Дима Вольт и Сергей Косуха – мастера на все руки и добрые парни.

– Так, народ, – Лена Первая выскочила из-за своей загородки, – еще три минуты – и шпигели в папке. Готовые. Или вам рты скотчем заклеить?

– Так мы ушами тявкать начнем, ты же знаешь, – парировал Марракеш.

– Слава, у тебя три минуты.

– Все, Лена, уже сохраняю. Смотри. Лежит файл в папке на прайм (час пик просмотра телевизионного эфира. – Авт.). Называется «Площадка Гонь».

– Хорошо. Хоть кто-то работает.

– Все работают, – поджал губы Каталонский. – Я тоже шпигели… так-так. Сэйф ас. Готово.

– Где текст сюжета о площадках? – ввалился в кабинет юркий худой юноша режиссер эфира Егор де Помпадур. – Славка, ты делаешь?

Помпадур был легальным мальчиком для битья всей редакции, воспринимавшим, похоже, свою роль без каких-либо комплексов. Он носил спортивный костюм, похожий на мундир полицейского с надписью «Провинция» на спине. Не склеив карьеру сценариста, провалив собеседование во ВГИКе у профессора Марусенкова, он обозвал про себя авторитетного киношника «блеклой пиявкой на теле искусства» и решил самостоятельно осваивать курс драматургии. И даже однажды открывал некий талмуд с теорией о драматических блоках, переключателях и точках равновесия, но, долистав бегло до раздела с «Клиффхэнгерами» («висящий над обрывом» – англ. – Авт.), смачно выругался и решил продолжить чтение позже, что чаще всего на практике превращается в никогда.

– Господи, опять, дурило, тебя ветром надуло? – возмутился Марракеш. – Протри глазки. Лежит в папке. «Площадка Гонь».

– Опять ты сучкиным голосом со мной разговариваешь? – парировал Помпадур.

– Сблызни, ушлепанный, не порть полдень, – попросил Слава.

Лева Дорожкин наблюдал за диалогом с наслаждением, улыбаясь, думая над своим возможным участием в унижении режиссера.

– Славик, хорош меня безызбежно провокацировать. Лева, чего лыбишь бесстыжую мордашку? Пошли в студию, пора. Будешь улыбаться в эфире – зубы сушить.

– Щас приду, – Дорожкин встал, щелкнул кнопку электрического чайника на подоконнике. – Не нуди, убогий. Успеем. Я – бог тайминга.

– Я бы сказал, чего ты бог, да язык не поворачивается.

– Это у тебя-то, лизожоп? – Лева растянул рот в широкой улыбке.

– Сам – голова говорящая, – бросил Помпадур.

– Слабовато, Егорка, теряешь сноровку-то, – хмыкнул Марракеш. Он посмотрел в сторону Елены Первой и, убедившись, что та не смотрит, затянулся вейпом и выпустил пар в потолок.

Егор хмыкнул, развернулся в сторону выхода, собрался сказать что-то еще, но передумал и, махнув рукой, спешно вылетел в дверь.

– Лукумыч, – неожиданно проснулся Каталонский, – а у тебя есть мечта, например?

– Это ты к чему? – оторвался от подготовки новости Сафрон.

– Да просто интересно, – сообщил Сергей.

– У всех есть мечта, – отозвался Лукумыч.

– Это – да, – кивнул Каталонский, понимая, что тема исчерпана.

– Простая, как у всех, – неожиданно дополнил Сафрон. – Чтобы дети мои были счастливыми.

– Это – да, – опять повторил, кивая, Серега. Ему, видимо все-таки хотелось поговорить.

– Маму хочу в театр сводить, пожалуй, – вспомнил Лукумский. – Привезти в Упск. В драму. Конечно, в оперу бы хотел. Но тут ее нет. Так что в драму. На Островского или Чехова, например. Читал, здесь премьеру по повести графа Толстого готовят? Мы на сайте на прошлой неделе анонсировали.

– Нет, по какой пьесе? – захлопал глазами Каталонский.

– Эх ты, – включился в тему Беня, – вот для кого мы работаем день и ночь?

– Вас на сайте пятеро, – Сергей недовольно отмахнулся, – а у меня я – только один.

– Повесть «Отец Сергий», – сообщил Лукумский.

– Я такого не читал, – признался Сергей.

– Да и не удивительно, – кивнул Сафрон. – Я считаю это произведение не очень удачным, если честно. И опубликовано оно было уже после смерти графа, насколько я помню. Так что это не совсем то, куда бы хотелось ехать с мамой. А еще хочу, чтобы тетка моя перестала мне слать тик-токи. А попросить ее прямо – стыдно. Наверное, у каждого из нас есть такая назойливая родня, которая вынуждает регулярно чистить память телефона от всякой лажи.

– Да, – живо закивал головой Беня, – у меня бабушка такая. Мало того что присылает мне котиков да бегемотиков. Так она потом еще и расспрашивает, как я оценил ее видосы.

– А ты ее в торпеду, – предложил Каталонский.

– Фу, Геннадьевич, – вздрогнул Беня, – я бабушку люблю. Пусть живет вечно.