– Где твоя трость? – настойчиво повторил цесаревич.

– Не знаю, вероятно, сломал ее о голову этого недочеловека!

– Нет. Она еще засияет блеском…

Георг с сочувствующим недоумением посмотрел на брата – у Николая явно было что-то не то с головой! Но в этот момент грека оттолкнул в сторону японский принц. Как представитель принимающей стороны, он упал перед будущим русским царем на колени и принялся просить прощения за инцидент.

– Не стоит, не стоит, вставайте… – вяло попросил Николай. – Один фанатик не сможет изменить мнения о целой нации.

Но простые люди вокруг начали точно так же опускаться на колени и всячески выражать сожаление о случившемся.

– Не стоит, правда. Сейчас я просто хочу домой…

После этого Николая в прежней дженрикше доставили к дому губернатора, а оттуда под усиленной охраной целого пехотного батальона – в Киото. Там доктора окончательно зашили ему раны. И, вручив мешок со льдом, чтобы прикладывал к больным местам на протяжении ближайшей ночи, отправили спать.

– Сегодня я не умру, – хладнокровно заключил будущий Николай II.

Тем не менее даже принц Греческий ушел к себе, пребывая в значительно более нервическом состоянии, чем цесаревич. Не говоря уже о перепуганных японцах, которые были в совершеннейшем ужасе от происходящего.

Последним от Николая уходил мичман Менделеев. Руководствуясь этическими соображениями, фотограф не сделал ни одного снимка во время инцидента в Оцу. Сейчас он выступал скорее как друг.

– Володя, почему он так поступил? – спросил наследник, глядя в пустоту.

– Вероятно, он просто помешался!

– У меня тоже нет этому иных объяснений…

«29 апреля 1891 года. Проснулся чудесным днем, конец которого мне не видать, если бы не спасло меня от смерти великое милосердие Господа Бога!» – записал Николай и спрятал дневник под матрас.

5

Увечья его высочества оказались не столь опасными, а именно: две скользящие раны на правом виске – порядка двух вершков каждая, небольшая царапина на правой руке между большим и указательным пальцами и совсем крохотная на правом же ухе. Вдобавок эскулапы извлекли из раны тончайший фрагмент кости черепа еще в полвершка. Со всей определенностью можно сказать – легко отделался! Хотя в первые минуты и даже часы после нападения никто не мог быть уверен в благополучном исходе случившегося…

«Представилась картина, поразившая нас ужасом. Николай Александрович стоял посреди улицы, без шляпы, держась правой рукой за голову, из которой обильно лилась кровь. На правой стороне довольно высоко над ухом была, как всем показалось, глубокая рана. Лицо, шея и руки были выпачканы кровью, платье тоже», – писал в Санкт-Петербург куратор Восточного путешествия князь Барятинский.

«Рана принца Николая ужасна!» – телеграфировали в канцелярию уже японского императора.

Как это нередко случается, подлинный инцидент начал обрастать невероятными деталями. Толпа передавала из уст в уста, что Николай был обезглавлен на месте, а голова еще долго катилась по улице. В свете этого простые японцы со дня на день ожидали объявления войны со стороны Российской империи! Готовясь к худшему, сметали с прилавков рис и рыбу. А высокопоставленные жители Страны восходящего солнца прилагали титанические усилия, чтобы умаслить чудом выжившего наследника конкурирующей державы.

Японский император, он же тэнно, он же микадо, в момент инцидента находился в сотнях верст от места происшествия, в столице, которая так и не стала одной из ключевых точек Большого Восточного путешествия. Узнав о трагедии, сын неба спешно спустился на землю, рано утром следующего дня сел на поезд и, обогнав на несколько часов самый быстрый в то время японский пассажирский состав, к ночи был в Киото. Но вот незадача: императора, который бросил все, чтобы навестить раненого, попросту не пустили к нему. С подачи Шевича и некоторых придворных высокому гостю дали понять, что Николай отдыхает. В результате потомку богини Солнца пришлось смиренно ждать аудиенции до утра.

А дальше: «Принял микадо в 11 часов. Он был очень взволнован», – записал Николай.

Князь Барятинский в своем послании в Петербург был еще откровеннее: «Японский император казался совершенно убитым…»

Что на самом деле творилось в душах Николая Александровича, его родителей, микадо и всех остальных, история умалчивает. Даже дневники не дают о том полной ясности. К примеру, на словах раненый великий князь излучал безграничный оптимизм. Правда, его запись о том, что «все японское мне так же нравится теперь, как и прежде 29-го апреля, и я нисколько не сержусь на добрых японцев за отвратительный поступок одного фанатика», больше напоминает одобренную царской цензурой дипломатическую ноту…

Разумеется, были и тысячи писем со всех уголков Японии. Они были наполнены искренним сожалением и молитвами за покалеченного. В знак солидарности в стране закрылись школы и увеселительные заведения. Трюмы «Памяти Азова» были забиты разного рода дарами, призванными хотя бы в какой-то мере сгладить впечатление от произошедшего. А некоторые японцы, и в особенности экзальтированные японки, произвели ритуальные самоубийства! Но, наблюдая за чередой подношений и славословий, Николай наверняка испытывал двоякие чувства. Он не мог не сравнивать этих людей с теми, кого видел в Оцу. И тех и других отличал душевный подъем и внешнее послушание, пока один из них не оказался преступником.

Все испытали облегчение, когда на третий день после покушения Николай покинул японскую землю – пусть и номинально, перебравшись под защиту броненосного крейсера «Память Азова». На корабле, который стоял в Кобе под русским флагом, наследник отметил 23-летие. А пока в Токио и Санкт-Петербурге решалась дальнейшая судьба путешествия, принял немало делегаций, так и не сойдя на берег. К примеру, по-царски отблагодарил двух рикш, что помогли ему пережить второе рождение. Каждый повесил на грудь по знаку отличия ордена Святой Анны, в просторечии – Аннинскую медаль, получил по две с половиной тысячи иен сразу и еще по тысяче в год на протяжении оставшейся жизни, что по тем временам соответствовало жалованью члена японского парламента. Чуть заглядывая в будущее, стоит отметить, что один из счастливцев не оценит такого подарка судьбы и найдет свою смерть на дне бутылки. Второй же разбогатеет, но с началом Русско-японской войны и он превратится из национального героя в изгоя.

Свою порцию славы заслужил и Георг Греческий. Но если Николай искренне видел в нем своего спасителя, у остальных возникли к Джоржи вопросы. Российский император и императрица находили греческого родственника едва ли не ответственным за покушение на своего сына. Будучи известным сорвиголовой, кузен часто увлекал более покладистого брата в опасные приключения, и в Петербурге не без оснований расценили поездку в Оцу как одно из них. В результате Александр III распорядился прекратить Восточный вояж досрочно и вернуть наследника домой.

В последний день на российский фрегат впервые в истории поднялся японский император. Никогда прежде микадо не покидал родины, а борт иностранного военного корабля – читай, уже территория другого государства. Если верить официальной прессе, собеседники имели задушевный разговор, поднимали бокалы за здоровье друг друга и распрощались сердечнейшим образом. Но злые языки смаковали иное: чужестранец-де отказался принять приглашение самого императора встретиться на берегу; даже поднявшись на борт, микадо так и не смог уговорить гостя посетить Токио; сын неба якобы дал инородцу прикурить, будто простой смертный…

Николай задумчиво посмотрел на удаляющийся берег. Так же, как и мичман Менделеев, убравший фотокамеру в футляр. Последние события были настолько беспрецедентны, что фотографирование раненого великого князя или его приватной встречи с микадо выглядело кощунством.

– Володя, закурим? – предложил цесаревич.

– А доктора не будут против? Вам бы поберечься, ваше высочество!

– Мне-то? – усмехнулся Николай, хлопнув себя по забинтованной голове. – Двум смертям не бывать…

– …А одной не миновать, – добавил Менделеев по инерции.

После чего оба переглянулись, и каждый подумал о своем.

6

Версий о том, кто и почему стоял за покушением, существовало великое множество. Как и в случае с татуировкой дракона – атрибутом якудза и таинственной встречей с буддийским монахом, на которой никто из любопытствующих не присутствовал, но что-то где-то слышал, в каждом, даже самом обыденном, поступке или произнесенном слове усматривались знаки и предзнаменования.

А одним из первых о причинах чрезвычайного происшествия высказался глава русской экспедиции генерал Барятинский: «По сведениям, добытым на месте и из предварительного следствия, известно, что преступник принадлежит к партии самураев, которые враждебно относятся к иностранцам и озлоблены блестящим приемом, оказанным цесаревичу», – отрапортовал он.

«Покушение произведено близ Киото одним из местных по имени Цуда Санцо», – писали «Санкт-Петербургские ведомости» со ссылкой на срочную телеграмму международного агентства Рейтера.

«Он состоял на полицейской службе и имел целью именно убийство, в чем невозможно усомниться», – спекулировала пресса.

«Санцо, или Сандзо, – сумасшедший, столкнувшийся с жизненными неурядицами и возненавидевший весь мир. А появление заморских гостей стало лишь поводом для приступа бешенства», – еще одна расхожая версия того времени.

Правда, если копнуть чуть глубже, оказывалось, что полицейский по роду службы ежедневно встречался с толпами иностранцев. И если бы испытывал к ним стойкую неприязнь, давно бы уже напал на кого-нибудь. Но почему-то сделал это лишь в отношении российского престолонаследника. Более того, есть свидетельства, что в тот день они пересекались дважды! Почему же тогда Сандзо не совершил задуманное сразу? Говорят, в первый раз побоялся перепутать Николая с кузеном. А почему не бросился именно на Джорджи? Если кто-то из иностранцев и мог нарушить древние традиции самураев, – то как раз он, принц Греческий! Тем не менее злодей решил подождать Николая, отчего-то уверовав в то, что зарубит его со второго раза.

Если копнуть еще глубже, выяснялось, что до службы в полиции Сандзо был солдатом и принимал участие в подавлении Сацумского восстания^[4], последнего крупного вооруженного конфликта внутри Японии. Тогда он чувствовал себя героем, а теперь стал обычным городовым и мечтал совершить какой-нибудь выдающийся поступок. Мог бы сделать харакири, или по-иному сеппуку^[5], но выбрал нападение на Николая.

По еще одной версии, вождь Сацумского восстания – Сайго Такамори – был для Сандзо не врагом, а кумиром! Подавив восстание, будущий полицейский ощущал себя человеком, предавшим собственные идеалы. Но опять же, для этого есть сеппуку…

Самое же невероятное предположение касалось того, что Такамори все еще жив! В свое время слуги самурая так и не отдали властям его голову, а значит, оставили крохотную надежду на то, что он объявится снова. Более того, ходили слухи, что оппозиционер нашел убежище в далекой холодной России. И вот, после неожиданного решения наследника российского престола приехать в Японию, хотя ни один из его предшественников не начинал правление с путешествия на восток, все звенья цепи как будто сложились. Такамори спал и видел, как бы вернуться. Николай привез его в трюме корабля, куда не осмеливались заглядывать стражи японской границы. По прибытии российская делегация не выказала особенных почестей памятнику солдатам, подавившим Сацумское восстание. А вместо того чтобы посетить Токио, еще и заглянула в родной город Такамори… Все, тайна раскрыта?!

Но зачем тогда Джорджи Греческий прикупил бамбуковую палку, которой позже ударил несостоявшегося убийцу? И откуда буддийский монах знал о том, что она будет сильнее сабли (меча), а после покушения, согласно тому же пророчеству, по указанию Александра III трость засияет блеском драгоценных камней?

Еще одна странность – как мог потомственный самурай, солдат, полицейский, всю жизнь проходивший с оружием и имевший соответствующую подготовку, так нелепо распорядиться шансом расправиться со своей жертвой? И как мог наследник российского престола после двух потенциально смертельных ударов острейшей сабли отделаться лишь царапинами?

Наконец, почему сам Цуда Сандзо так и не объяснил мотивов своего поступка, а когда все же раскрывал рот, шептал нечто невразумительное? К примеру, о Русско-японской войне, до которой было еще как до Китая, или делал другие прогнозы на будущее… Ни одна из названных версий так и не дала этому объяснения! Потому что никаким сумасшедшим и тем более фанатиком-одиночкой Цуда Сандзо не был. А почти за каждым «актом безумия», будь то выстрел Освальда в Джона Кеннеди, нападение Марка Чепмена на Джона Леннона или покушение Фанни Каплан на Ленина, стояли совсем другие люди…

7

Решение судьбы загадочного Цуда Сандзо спровоцировало не меньший кризис, чем само покушение. Петербург требовал для него самого сурового наказания. Но председатель Верховного суда Японии, назначенный всего за несколько дней до инцидента, отказался применить смертную казнь. Дошло до того, что один из японских министров предложил убить полицейского без суда и следствия, а затем обставить все как смерть от болезни. Но в результате Цуду приговорили к пожизненной каторге в «японской Сибири» – на малозаселенном тогда острове Хоккайдо, где в сентябре 1891 года, согласно официальной версии, фанатика свела в гроб пневмония…

Но пока еще он мучился только от последствий силового задержания. Урон здоровью оказался достаточным для того, чтобы не привлекаться к самым тяжелым работам. Вместо возведения в глухой тайге дорог и мостов ему доверили плетение корзин. Как и изможденному старику с пустыми, выцветшими глазами, который подсел рядом. Одной ногой тот был уже в могиле – глухой кашель выдавал в нем пациента с чахоткой, или по-иному бугорчаткой, или золотухой^[6].

– Надоело плести… – признался Сандзо.

– Радуйся тому, что есть, – буркнул собеседник и закашлялся.

– Эх… – Цуда поморщился и отсел. – Как вообще я могу вам верить?

Старик пожал плечами. И даже это движение отразилось болью на его лице.

– А встречу ли я там, потом, Сайго Такамори?

– Может – да, а может – нет… Все зависит… – Старик не закончил фразу, вновь охваченный приступом кашля.

– Я выполнил свою часть сделки! – Бывший полицейский неожиданно вышел из себя. – А значит, вы обязаны выполнить свою!

Старик лишь кашлял.

– Ладно… Последний вопрос… – Цуда немного успокоился. – Покину ли я пределы Японии, чтобы встретиться с Сайго в русской Сибири или какой-то другой далекой стране, а может, даже на другой планете? Или же останусь в милой сердцу Японии, чтобы каждый день любоваться священным видом на гору Фудзи либо вкушать плоды из моего любимого сада в Оцу?

– Японию будешь видеть каждый день, – буркнул пожилой каторжанин, но в его словах прозвучала зловещая нотка. – Ведь ты окажешься в месте, где обрел свою смерть…

Цуда осекся на полуслове, будто охваченный неким неприятным откровением:

– В тюрьме? На Хоккайдо? На каторге?! – вырвалось у него даже помимо воли.

Потомку самураев, который еще мгновение назад был более чем уверен в себе и сделанном выборе, стало нечем дышать:

– Вы хотите заразить меня чахоткой? И наблюдать за моей долгой и мучительной агонией? – спросил он сдавленным голосом.

Старик не нашелся, что ответить.

– Но почему? Позвольте мне сделать сеппуку, а вы сослужите мне в этом!

– Такую честь еще нужно заслужить…

– А я не заслужил?!

И снова молчание в ответ.

– А что, если я проговорюсь за время долгой и мучительной болезни? Если расскажу всем, что и для кого я сделал?!

– Ты слишком болтлив, это правда… – тяжко вздохнул престарелый корзинщик.

В его дряхлом теле неожиданно пробудились неведомые прежде силы. И в следующую секунду, воспользовавшись приемом из восточных единоборств, старик исполнил роль палача. Так и не предоставив Цуде Сандзо чести совершить ритуальное самоубийство. Погибший упал навзничь, попутно разметав плетеные корзины в разные стороны. И вряд ли даже успел подумать о Такамори, Японии, горе Фудзи и фруктовом саде в Оцу. Они исчезли как сон. А бывшего полицейского отправили на подлинную каторгу, в… отстойник душ^[7], где можно провести много больше времени, чем один пожизненный срок!

По официальным данным, Цуда Сандзо скончался на каторге в возрасте 36 лет, всего через пять месяцев после инцидента в Оцу и спустя лишь три дня после того, как заключенный заболел пневмонией.

8

Спустя еще пару месяцев таинственного палача отпустили с каторги на все четыре стороны. Он по-прежнему был очень болен и наверняка не успел бы насладиться всеми радостями, какие дарует вольная жизнь. Но, преисполнившись важностью порученной миссии, твердой походкой зашагал прочь от тюремных стен.

В начале следующего года его видели уже в Нагасаки. Здесь незнакомец кашлял уже реже – давал знать о себе мягкий морской воздух. Но это было временное облегчение, необходимое, чтобы завершить дела.