Глава 3. Голосовое сообщение

Лера Вяземская пришла в кафе на Сретенке в десять семнадцать. Для женщины, о которой все говорили «она не опаздывает, она входит вовремя», две минуты были почти признанием: ночь она провела не за сном.

Серое пальто, темные очки, волосы стянуты туже, чем требовала прическа. Она сняла очки, села без приглашения и сказала:

— Серьга моя. Давайте не будем играть в театр с находками.

Ирина положила на стол фотографию улики.

— Почему не сообщили?

— Потому что не хотела стать вашим самым удобным ответом.

Голос у Леры был хриплый, раздраженный. Но раздражение держалось тонкой пленкой; под ней шевелилась усталость.

— Удобный ответ не всегда верный, — сказал Андрей. — Когда потеряли?

Лера дождалась, пока официант отойдет, и только тогда заговорила:

— Накануне вечером. Я была у Софи с семи сорока до восьми с небольшим. Мы поссорились. Она хотела, чтобы я взяла конверт и утром отнесла его в полицию, если она не выйдет на связь.

— Вы отказались.

— Да.

— Почему?

Лера обхватила чашку обеими руками. На пальце остался след от снятого кольца — светлая полоска кожи.

— Потому что решила, что она снова делает из беды спектакль, где все обязаны произнести правильные реплики. Софи умела так. Важный мужчина, деньги, проект, скандал, потом: «Лера, только ты меня понимаешь». Я устала быть ее запасным выходом.

Злости в этом было меньше, чем стыда.

— Что было в конверте? — спросила Ирина.

— Она не показала. Сказала: копии документов и носитель. Слово «страховка» повторила несколько раз. Я сказала, что не хочу знать. Мы сцепились. Я задела серьгу, она упала. Я не стала искать. Да, глупо. Зато не придумываю красивую версию.

— После восьми?

— Домой. Такси, подъезд, телефон — проверяйте. Я не возвращалась.

— Уже проверяем.

— Вижу. Вы удивительно предсказуемы, когда подозреваете живых.

Андрей не стал спорить. В делах о смерти невиновные тоже врут: скрывают ссоры, удаленные сообщения, трусость, старые обиды. Не потому что убивали. Потому что стыдно остаться в деле не жертвой и не героем, а человеком, который не помог.

— От кого страховка? — спросил он.

— От Белова. И от тех, кто греется рядом. Сначала Софи думала, что берет у них то, что ей нужно: деньги на проект, доступ к архивам, имя музея на афише. Потом в документах появились условия, о которых ей «забывали» сказать.

— Амир Каримов?

— Амир был дверью. Он умеет открывать нужные двери и закрывать глаза в нужный момент. Иногда, думаю, он правда хотел ей помочь. Но Амир всегда выбирает сторону, где лично ему меньше риска.

Ирина раскрыла блокнот.

— Что Софи нашла?

— Дыры в актах передачи. Такие аккуратные, что их сначала принимаешь за порядок. Коллекции официально «спасали», а на деле выводили через подставных владельцев. Наследников убеждали, что работы испорчены или ничего не стоят. Потом появлялись новые бумаги, задние даты, правильные подписи, правильные печати. Софи увидела повторяющиеся фамилии.

— Белов, Кравцов, Орлов?

— Белов — деньги и музей. Кравцов — бумага. Орлов — когда бумага заканчивается. Про остальных я знаю меньше.

Лера достала телефон.

— Вот сообщение Софи. Вчера утром: «Поздно. Разберусь сама». Я ответила грубо. Удалила. Ночью восстановила из облака, потому что лежала и представляла, как это будет выглядеть в протоколе.

Ирина зафиксировала переписку.

— На закрытом показе что произошло?

— Софи отказалась подписывать передачу прав на главный холст. Белов сказал ей: «Не переоценивайте свободу автора там, где за все уже заплачено». Тихо сказал. Он вообще любит тишину: в ней люди сами дослышивают угрозу. Кравцов стоял рядом и смотрел не на нее, а на папку у нее в руках.

— Орлов?

— У выхода. Он всегда у выхода. Софи называла его «сквозняк»: появляется, когда кто-то собирается уйти не туда.

Андрей записал слово. Не как доказательство — как привычку.

— Перед уходом она сказала еще одно, — Лера уже не пыталась держать резкость. — Если с ней что-то случится, искать надо там, где память хранится без свидетелей.

— Настасья сказала то же.

— Значит, Софи успела разбросать крошки. У нее было два таких места: университетский архив и мастерская отца за городом. Архив знали многие. Мастерскую почти никто.

Ирина придвинула салфетку и ручку.

— Адрес.

Лера записала быстро, неровно.

— Я ее не убивала, — сказала она Андрею. — Я не взяла конверт. Испугалась, устала, решила, что она преувеличивает. Это правда. Но ночью я к ней не приходила.

— Пока ваша версия проверяется.

— Проверьте быстрее, чем они сделают из меня истеричку с серьгой. У них это получается лучше, чем реставрация.

Когда Лера ушла, Ирина получила сообщение от оперативника.

— Такси подтверждает. В 20:12 уехала от Софи, в 20:47 вошла в свой подъезд. После этого телефон дома, камера двора ее не видит. Не бетонная стена, но уже не подарок убийце.

— Серьгу могли оставить как приманку, — сказал Андрей. — Нашли под комодом и решили не трогать. Лерин след без чужой руки выглядит убедительнее.

— Куда сначала?

Он посмотрел на афишу Софи на ограде музея: золотые буквы на черном, лицо чуть в сторону, будто она до сих пор отказывалась смотреть прямо.

— В университет. Надо понять, что она вытащила из архивов. Без этого в мастерской утонем в коробках и семейных призраках.

Лера вернулась через двадцать минут. На этот раз без пальто, будто в кафе ей стало жарко от собственной правды. Она положила на стол маленький бархатный мешочек.

— Вторая серьга, — сказала она. — Заберите, пока я опять не решила оставить себе хоть что-нибудь нормальное от этой дружбы.

Ирина раскрыла мешочек. Оникс холодно блеснул в утреннем свете.

— Почему принесли сейчас?

— Потому что поняла: если у вас в деле будет одна серьга, половина людей решит, что вторая у убийцы. А она у меня. Видите, я все еще способна портить красивые версии.