Следующая фраза далась им не сразу. Сказать было что, даже слишком много. Но дальше начиналось место, куда нельзя входить с разбега. В трубке слышалось дыхание; Анжела машинально налила кипяток, но чай так и не заварила. Он, судя по шороху, тоже сел где-то у себя.
— Хорошо, — сказал он наконец. — Спрашивай. Только... без ответного протокола, ладно?
Голос стал ровнее. Не мягче, но честнее.
Анжела села за стол.
— Я не хочу устраивать тебе ответный допрос. Я хочу понять одну вещь. Когда ты начал мне не верить? Не сегодня. Не из-за Никиты. Раньше.
Он думал долго.
— Когда заметил, что ты больше не рассказываешь мне всё первым.
— Что значит «всё первым»?
— То и значит. Раньше у тебя случалась любая ерунда — ты сразу писала мне. Про клиента на смене, про смешную тётку в метро, про кофе на конспекте, про то, что у тебя замёрзли руки и ты ненавидишь октябрь. Я был частью твоего дня. А потом оказался где-то на обочине. Я начал узнавать о тебе из остатков. Из сторис. Из случайных оговорок. Из того, что уже прошло без меня.
Анжела медленно провела ладонью по чашке.
— А ты не думал, что это случилось не в один день? — спросила она. — Что сначала я правда рассказывала тебе всё. А потом несколько раз услышала: «позже», «я занят», «давай не сейчас». Или говорила тебе важное, а ты был уже не здесь. Сидел напротив, кивал, но внутри тебя места для меня не было.
— Это неправда.
— Правда. Ты это не заметил.
— Потому что я работал как проклятый.
— Я знаю. Но речь не о графике. Ты был рядом и всё равно где-то далеко.
Он молчал.
Анжела отпила из чашки горячую воду, обожглась и всё равно не поставила её на стол. Боль даже помогла собраться.
— Помнишь, как в октябре я сказала, что хочу взять пару выходных и уехать куда-нибудь за город? Ты тогда ответил: «Посмотрим». Не «поехали», не «давай подумаем», а «посмотрим». И в тот момент я поняла, что наши разговоры всё чаще упираются в твою усталость, как в закрытую дверь. Я не обижалась. Я старалась понять. Потом стала говорить меньше. Потом — ещё меньше. А ты заметил это только в форме недосказанностей и решил, что дело во мне.
Он тяжело выдохнул.
— Может, и решил, — сказал он. — Но потому, что почувствовал: тебя рядом стало меньше.
— Меня рядом стало меньше, потому что рядом стало больше напряжения. Я всё время ждала, в каком месте ошибусь.
По шороху было слышно, как он встал, прошёлся по комнате и снова сел.
— Ты хочешь сказать, что я тебя отучил быть откровенной?
— Я хочу сказать, что рядом с твоей тревогой стало трудно дышать.
Это прозвучало жёстче, чем она собиралась, но отступать было поздно.
— Ладно, — сказал он наконец. — Тогда скажу своё. Мне постоянно казалось, что я тебя теряю. Не красиво, не трагично — по чуть-чуть. Ты стала чаще выбирать подруг, работу, тишину, усталость, что угодно, лишь бы не меня. И я начал цепляться за детали, потому что в крупных вещах уже не понимал, где стою.
Анжела прикрыла глаза. В этом была правда. Неприятная, но правда.
— Подруг я выбирала не вместо тебя, — сказала она. — Я выбирала места, где мне не надо раз за разом держать оборону.
— А со мной надо?
— Последние месяцы — да.
Он не спорил. И от этого стало ещё тяжелее.
На этот раз они не били мимо: попали туда, где действительно болело.
Анжела поставила чашку.
— Я спрошу ещё одну вещь. И не уходи от ответа.
— Спрашивай.
— У тебя кто-то есть?
Он ответил быстро:
— Нет.
Эта поспешность прозвучала хуже признания.
Анжела закрыла глаза, потом снова открыла.
— Я не о сексе. Не о физической измене. Есть ли человек, с которым тебе сейчас легче быть живым, чем со мной?
На том конце не было ни слова.
Анжела опустила голову. Слёз пока не было; так было легче выдержать следующие секунды.
— Есть? — спросила она.
— Это не то, что ты сейчас думаешь.
— Я пока ничего не думаю. Я жду, когда ты перестанешь выкручиваться.
Шорох. Он встал. Потом снова сел.
— У нас на работе есть Марина, — сказал он. — Мы вместе тянем один проект. Сначала переписывались по задачам. Постепенно разговоры вышли за пределы задач.
Анжела слушала молча.
— О чём? — спросила она.
— О том, что я выгорел. Что не понимаю, куда иду. Что дома я без конца чувствую себя человеком, который не дотягивает.
— И это ты рассказывал ей.
— Иногда — да.
Честность ударила сильнее любых оправданий.
Анжела встала и подошла к окну. На парковке кто-то хлопнул дверью машины. Звук долетел до восьмого этажа и распался.
— Самое мерзкое даже не в этом, — сказала она. — Самое мерзкое в том, что я это чувствовала. Не по фактам. Потом поняла: когда говорю тебе важное, ты уже мысленно куда-то ушёл. И всё время убеждала себя, что мне кажется.
— Я не уходил к ней, — сказал он почти беззвучно. — Я уходил от себя.
— Для меня разницы мало.
— Я не влюблён в неё.
— А во что ты влюблён? В ощущение, что с ней тебе ничего не должны?
Он не ответил.
И в этом молчании она услышала ответ.
— Было легко, — сказал он наконец. — Без ожиданий. Без чувства, что я всё время опаздываю к чьей-то нормальной жизни. Я не собирался уходить. Я вообще не думал, что это куда-то ведёт.
— Люди всегда так говорят про то, что уже куда-то ведёт, — устало сказала Анжела.
Он не спорил.
— Почему ты не сказал мне про неё? — спросила она.
— По той же причине, по которой ты не сказала сразу про Никиту. Я знал, как это прозвучит. И не хотел раскачивать то, что и так шатается.
— Только умолчание всегда делает хуже.
— Знаю.
— Нет, — сказала она тихо. — Теперь знаешь.
Десерт, сторис и случайный знакомый остались где-то в начале вечера, как мокрые следы у двери. В трубке шуршало его дыхание; Анжела прижала лоб к холодному стеклу.
Он спросил не сразу:
— Ты хочешь расстаться?
Вопрос прозвучал спокойно. Почти буднично. Он, кажется, устал ходить вокруг этой возможности и решил наконец назвать её по имени.
Анжела прижалась лбом к холодному стеклу.
Она могла бы сказать «трудно сказать». Такой ответ был бы правдой. Могла бы сказать «да», потому что сил не осталось. Могла бы сказать «нет», потому что любовь никуда не делась. Но ни один из этих ответов ничего бы не решил.
— Я хочу, — сказала она, — чтобы мы хотя бы раз не спрятались за гордость и не свалили всё на одну сегодняшнюю ссору. Если после честного разговора окажется, что нам некуда идти — тогда разойдёмся. Но не сейчас. Не на уровне улик и полуфраз.
Он ответил не сразу.
— То есть говорить дальше?
— До конца.
— До конца — это как?
Анжела провела пальцем по краю стола и заставила себя не смягчать фразу заранее.
— С этого и начнём, — ответила она. — Только не как с отчёта.
Анжела снова села. Чашка была уже холодной, но она всё равно обхватила её ладонями: пальцам требовалось за что-то держаться.
— Я расскажу тебе сегодняшний вечер целиком, — сказала она. — Только не протоколом. Как было. И ты попробуешь услышать не одни факты, а то, почему я вела себя именно так. Если собьюсь — подожди, ладно?
— Ладно.
— И... пожалуйста, не перебивай.
— Постараюсь. Если полезу — останови.
Она кивнула, хотя он не мог этого увидеть.
— Я поехала в кафе с нормальным настроением. Правда. Не с мыслью проверить тебя, не с планом что-то скрывать. Встретиться с девчонками. Лена приехала неожиданно, и мне хотелось её увидеть. В начале было легко. Мы смеялись, вспоминали университет, Катя жаловалась на работу, Лена рассказывала, как ей надоел Питер. Всё как обычно. А потом они начали спрашивать про нас.
— И что ты сказала?
— Я сказала, что у нас всё сложно.
Он не перебил.
— Катя, конечно, сразу оживилась. Она вообще считает, что любые отношения либо надо немедленно спасать, либо немедленно бросать. Третьего у неё не существует. А Лена, наоборот, слушала тихо. И вот когда я начала говорить, у меня вырвалось больше, чем я ожидала. Про то, что ты в последнее время постоянно напряжён. Что ты уже заранее готов к худшему. Что я всё чаще чувствую: если не скажу что-то идеально, ты услышишь не меня, а собственный страх.
— Ты никогда не говорила это так прямо.
— Потому что с тобой я разучилась говорить прямо. Каждый раз выбирала слова помягче, безопаснее — такие, после которых меньше шансов, что ты захлопнешься.
Он хотел что-то вставить, но удержался.
— Лена сказала одну вещь, — продолжила Анжела. — Она спросила: «А ты рядом с ним сейчас вообще живая?» И я не сразу смогла ответить. Потому что люблю тебя. Потому что с тобой было много настоящего. Потому что я знаю, какой ты, когда не боишься. Но в последнее время — нет. Я не чувствовала себя живой. Я чувствовала себя без конца чуть виноватой.
— Господи...
— Подожди. Это ещё не всё. Потом к нам действительно подошёл Никита. Он увидел Лену через стекло, зашёл поздороваться. Сел на край стула, сказал пару дежурных фраз, похвастался какой-то работой, пошутил про то, что мы совсем не изменились. Я не разговаривала с ним. Но я увидела, как Катя потом на меня посмотрела. Она ничего не сказала, посмотрела — и я поняла, о чём она думает. О том, что есть мужчины, рядом с которыми не нужно всё время быть настороже. И меня эта мысль испугала.
Он тихо спросил:
— Потому что тебе стало легче рядом с чужим человеком?
— Нет. Потому что я поняла: мне вообще стало легче в любом разговоре, где меня не ждут на ошибке. Вот это меня испугало.
Она наконец сделала глоток холодного чая и поморщилась.
— Когда Никита ушёл, Катя сказала: «Слушай, а Толик вообще замечает, что ты уже не смеёшься рядом с ним так, как раньше?» И тут я разозлилась. Не на тебя даже. На себя. Потому что увидела со стороны, до чего дошла: я уже обсуждаю нас в третьем лице, выкладываю между чашкой и пирожным как неисправный прибор. А ты в это время, вероятно, сидишь дома и тоже не знаешь, как со мной разговаривать.
— Я был дома, — глухо сказал он. — И действительно не знал.
— Вот. Потом я вышла в туалет и там минут пять стояла у раковины. Смотрела на себя и думала, что мы оба какие-то странные. Вроде любим, а живём как люди, которые втайне готовятся к потере. Когда вернулась, Катя предложила выпить ещё вина. Я отказалась. Мне не хотелось размывать голову. Мне хотелось ясности, хоть какой-то.
Анжела подняла глаза к потолку, словно там могло сохраниться всё, что она вспоминала.
— А потом случилась самая плохая часть вечера, — сказала она. — Потому что там я действительно поступила нечестно.
Он, кажется, перестал дышать.
— Я написала тебе сообщение и почти стёрла его. Хотела прямо спросить: ты ещё со мной или уже нет? Не формально — честно. Хотела, чтобы ты либо ответил, либо приехал, либо хотя бы почувствовал, что я не железная. Но в последний момент решила ничего не писать. Я подумала: если он сам не почувствует, что со мной что-то не так, значит, уже поздно.
— То есть ты хотела, чтобы я догадался?
— Да. Глупо. Очень. Но в тот момент мне казалось, что если я ещё и это должна объяснять словами, значит между нами уже почти ничего не осталось. Понимаешь? Мне не хотелось снова быть человеком, который формулирует за двоих.
— Понимаю, — произнёс он негромко. — И от этого только хуже.
— Мне тоже.
Она встала, налила себе воды и продолжила уже стоя, опираясь ладонью о столешницу:
— Когда мы вышли из кафе, Катя закурила, Лена засобиралась к брату, и всё было какое-то растрёпанное, ночное, настоящее. И я поймала себя на мысли: если сейчас не поеду домой сразу, а похожу немного по городу одна, ты заметишь? Не по времени. Не по геолокации. Вообще. Как человек. Поймёшь, что мне плохо? И мне стало стыдно, потому что это уже была не взрослая мысль. Это была детская, болезненная потребность: проверь, нужен ли ты ещё.
На другом конце слышалось только дыхание.
— Я всё-таки не пошла гулять, — сказала Анжела. — Села в такси сразу. Но эта мысль уже случилась. И когда ты начал задавать вопросы про десерт, про Катю, про Лену, я почувствовала такую обиду, что чуть не задохнулась. Потому что из всего, что могло быть важным, ты выбрал самое безопасное для себя. Не «ты в порядке?», не «что с тобой?», не «почему у тебя такой голос?». А логические несостыковки. Точно их решить проще, чем выдержать мою боль.
Анжела остановилась. За весь разговор ей стало не легче от сказанного, а тяжелее: правда убирала анестезию.
— Скажи что-нибудь, — попросила она.
Он помедлил.
— Я не знаю, что страшнее, — сказал он. — То, что тебе было настолько одиноко рядом со мной. Или то, что я действительно этого не заметил и вместо этого начал разбирать твои слова на части.
— Мне не было одиноко постоянно. Только в последнее время. Ты не плохой. Ты закрылся — и я вслед за тобой тоже.
— А Никита…
Анжела коротко рассмеялась.
— Вот видишь. Ты всё равно возвращаешься туда, где проще держаться за фигуру, чем за чувство.
— Прости, — глухо сказал он. — Это уже привычка.
— Я знаю.
Он провёл ладонью по лицу и тихо спросил:
— Тебе понравилось, как он на тебя смотрел?
Вопрос был настолько уязвимым в своей честности, что Анжела не сразу нашла ответ.
— Не могу сказать, — сказала она. — Любому приятно, когда на него смотрят без усталости. Но страшно было не из-за Никиты. На секунду мне показалось, что я могу привыкнуть жить вообще без твоего взгляда. Вот это меня напугало.
Она услышала в трубке шорох, словно он опустился на кровать или на пол.
— Спасибо, что сказала это, — произнёс он.
— Не за что благодарить.
— Есть. Потому что многие до этой точки словами не доходят. Уходят туда, где легче дышать, а потом называют это судьбой.
Анжела села обратно.
— Я не хочу уходить тихо, — сказала она. — Но и жить так больше не хочу.
— Я тоже.
Его «я тоже» вышло неровным, зато живым.
— Теперь твоя очередь, — сказала она. — Не отчёт о Марине. Про тебя. Что с тобой случилось, что чужому человеку стало проще говорить, чем мне?
Он помедлил с ответом. Когда заговорил, голос у него был уже без защитного слоя.
— Потому что рядом с ней я не боялся разочаровать того, кого люблю.
О проекте
О подписке
Другие проекты