Глава 2

Зайдя на платформу станции «Благолепное», я направился к кассам. Других пассажиров нигде не было видно. Пустовала платформа. И вот, увидев эту пустоту, только сейчас я начал переживать: а вдруг на меня посмотрят как на идиота, и скажут, что сейчас перерыв и никаких поездов не ходит? А тем более нет и не предвидится поездов, имеющих собственное название, похожее на выдумку шизофреника – «Поезд Несчастий», да ещё с нелепым номером 06061990. Но в кассе, к моему удивлению, когда я назвал номер поезда, кассирша спросила меня:

– До какой станции? – Её голос показался мне до противного гнусавым и нетерпеливым, таким, как у человека привыкшего каждый день общаться только с непроходимыми дебилами.

А я и вправду растерялся. До какой станции брать билет-то? Ведь наставник так и не сказал, как она называется. И тут, уже начиная гореть от непроизвольного стыда, мне в голову шурупом, откуда-то изнутри, извне моей памяти, вкрутилось искомое название моей конечной-начальной станции. Я ответил:

– Прошедшее Лето!

Застрекотал кассовый аппарат и снова прозвучал гнусавый голос:

– Двести пятьдесят рублей.

Я заплатил, получил на вид нечем не отличающийся от обычных билет на проезд и стал ждать. Ждать пришлось недолго. Через минуту вдалеке прозвучал протяжный гудок электровоза и из-за поворота показался мой поезд. Поезд как поезд, только, мелькая мимо меня, его вагоны показались мне какими-то уж очень старыми. Такие уже и не встретишь. Внутри них стояли деревянные сиденья и форточки на окнах мог открыть разве только чемпионы по силовому троеборью.

Поезд остановился, с характерным пшиком и лязгающим стуком разошлись двери, и передо мной открылся заплёванный тамбур, выдохнувший на меня вонючий, спёртый воздух. Сердце подпрыгнуло к горлу, мне стало страшно, я никак не мог решиться зайти внутрь. В животе противно заныло. Словно почувствовав мои сомнения, поезд немного дёрнулся и зашипел. Меня с испугу и бросило вперёд. Стоило мне оказаться в поезде, и двери захлопнулись, поезд тронулся с места, поехал.

У меня всё ещё дрожали руки, когда я сдвинул одну половину двери, ведущей в вагон, в сторону. В вагоне ехало человек десять (ну, хоть здесь есть народ), свободных мест оставалась уйма, но я выбрал место с правой стороны, через проход от которого сидела компания юных панков. Давно я не видел настоящих панков. Последний раз я удостоился лицезреть такого настоящего антисоциального бунтаря году этак в 2001 – панк с причёской в виде торчащих из бугристого черепа огромных игл, сплетённых из волос дикого красно-жёлтого цвета, в джинсовой рваной куртке, испещренной самопальными надписями названий его групп кумиров, и леопардовых джинсах. И уже тогда он был реликтом, осколком когда-то могучего движения сопротивления государству паразитов, расплодившихся на теле трудового социалистического общества.

Сейчас видеть целую компанию его братьев не просто не типично, а скорее удивительно. Я присмотрелся к ним внимательнее. От того давнишнего игольчатого ёжика-панка они отличались довольно сильно, прежде всего своей серостью, стёртостью. Не было у них безумных ирокезов и весёлых надписей на штанах и куртках – «хой» и тому подобных. Мне на ум пришло определение, по-моему, довольно точно их описывающее – военные панки или панки военного времени социальных катастроф. Молоденькие, все не старше двадцати трёх лет. Сидели они довольно тихо, не балагурили, а смуро переговаривались. На коленях у каждого военного панка лежали пачки виниловых пластинок.

Заставило меня с ними вступит в разговор чувство духовной общности, замком соединившее, как вагоны товарного поезда на сцепке, меня и их. Облегчило мне сделать первый шаг то чувство лихорадочного возбуждения, в которое я окунулся прошлой ночью. Встав с места, подошёл к ним и сказал:

– Привет, ребят!

Они повернулись ко мне и двое из четверых ответили мне:

– Здрасьте.

В их глазах читалось недружелюбное: "И чего это тебе, дядя, надо?".

– Смотрю, у вас пластинки. Сейчас такие не найдёшь. У меня в детстве таких много было, а сейчас ни одной не осталось. Можно? – Я присел с краю, рядом с одним из панков, худым парнем с лошадиным лицом, и протянул руку. – Ого! Гражданская оборона. – С белоснежной обложки на меня через чёрные круглые очки смотрел лидер группы, её создатель, творец и поэт Егор Летов. Одна сторона его головы была обрита, на второй половине росли по-женски длинные волосы цвета мышиной шерсти. Егор томился за колючей проволокой, и я сразу вспомнил слова его песни: "Я всегда буду против!".

– Что, знаешь их творчество? – спросил меня хриплым голосом панк со злыми глазками затравленной крысы.

– Ещё бы! Моя любимая группа в институте была. Но зачем вам столько? У вас их здесь, – я присмотрелся, прикинул и навскидку назвал число, – штук сто.

– Едем фабрику грампластинок спасать, – ответил обритый на лысо парень в замызганной старой косухе.

– Это как? – искренне удивился я.

– Понимаешь, долбаные бюрократы хотят закрыть единственную ещё функционирующую фабрику, производящую винил в нашей области. А мы не хотим. Вот приедем туда, устроим пикет. Будем пластинки бесплатно народу раздавать.

– Здорово. Далеко ехать?

– Нет, на следующей сходим, – ответил бритый.

Времени на размышления у меня не оставалось, и я представился:

– Меня зовут Илья, – я, стараясь быть как можно более дружелюбным, протянул им для рукопожатия свою ладонь.

Лошадиную морду звали Костей, бритого – Андреем, хрипатого – Антоном, а не принявшего участия в разговоре панка, длинноволосого брюнета с волосами по плечи – Денис. После знакомства я продолжил подбивать клинья:

– Интересным вы делом занялись. Нужным. Мне это нравится. Можно мне с вами.

Парни переглянулись и, взяв инициативу на себя, бритый ответил:

– Давай. Раз хочешь. Только ты это… не мент?

Я сделал правдиво-удивлённое лицо и сказал:

– Я мент? Да ты что. Я в НИИ лаборантом работаю, – решил соврать я. Учёные вызывают больше доверия, чем торговцы.

– Да ты и не похож. Это я так спрашиваю, для проформы.

Поезд остановился, станцию не объявили. Мои новые знакомые собрались и пошли к выходу, я – за ними. И у меня ничего не ёкнуло. Зачем, для чего я покидаю поезд? Так долго искал выход и теперь удаляюсь от него? Но нет. Всё правильно, так и надо. Не знаю, почему, но так и должно было быть.

Выйдя на платформу, мы очутились в слякотном сером марте. Попутчики, не выказав даже малейшего удивления по поводу временного скачка из сентября в март, бодро зашагали дальше. Я с внутренним трепетом прочитал название станции: "Несчастная любовь". Мои ожидания не оправдались, название им не соответствовало. Но я и не думал, что всё будет так легко и просто.

Проходя мимо остеклённого закутка, укрывающего ожидающих своего поезда пассажиров от дождя и ветра, я увидел своё отражение. Мне снова был двадцать один год. Молодец, одетый в зелёную натовскую куртку и военные штаны. Худой, волосы густые, шапкой, расчёсанные по центру головы на прямой пробор, спадали двумя волнистыми шторками до уголков глаз. Я на мгновение остановился и всмотрелся в своё давно потерянное «я». Оно из меня выдавило мою нынешнюю сформировавшуюся взрослую личность, и я опустился на ледяное дно полного поражения.

Очнувшись, я побежал догонять моих случайных товарищей. Сегодня нам с ними предстояло организовать несанкционированный пикет около завода грампластинок. Так решило руководство московского отделения партии. Буржуи хотели скупить по дешёвке всё ещё крепкие корпуса и, прежде всего, землю завода. Поэтому капиталисты-клопы совместно с местными чиновниками-упырями запустили механизм банкротства предприятия. Мы этого допустить не могли. Конечно, сейчас пластинки уже не пользовались былой популярностью, но всё же в большой стране любителей послушать качественный винил нашлось бы ещё предостаточно. И главное – это работники фабрики, которых хотят выбросить, как ненужный хлам, на улицу. А их дети? Они отдали производству лучшие годы своей жизни и заслужили только пинок под зад? Несправедливо.

Жизнь вообще несправедлива, я убедился на собственном опыте. Меня в канун дня всех влюблённых бросила девушка. Мне было плохо, очень плохо. За первую неделю страданий я потерял пять килограммов. Спать я не мог, меня трясло, я потел, и моя постель к утру превращалась в гнусное болото, будто я обоссался. Все свои переживания я старался держать при себе. Мучался молча. Она училась со мной в одном институте, на одном курсе, только в параллельной группе. Каждую перемену я подвергался пытке, видя её около аудитории, наблюдая как она, улыбаясь, о чём-то весело щебетала со своими сучками подружками. Она, словно нарочно, выходила на каждой перемене из учебной аудитории и мелькала недоступной мечтой передо мной – растерянным и униженным. У неё появились новые вещи. Длинная бархатная юбка, которая ей очень шла, новая дутая куртка, сапожки. Иногда она звонила по телефону и долго с кем-то увлечённо общалась. Ещё она стала, не таясь, курить. Если раньше я запрещал ей это делать, то теперь не стесняясь, возможно, мне на зло, она пускала дым, хотя и не умела этого, как следует, делать. Мстила она мне, что ли? Мои запреты или моя грубость стали тому причиной, я не гадал, с женской логикой трудно иметь дело, бесперспективно.

Ясно, она мне изменила, и её новый парень вероятно не бедствовал. Мне казалось, что именно его подарки она теперь носила с таким несносным вызовом, направленным, очевидно, в первую очередь мне. Я горел, меня выворачивало наизнанку – и это притом, что формального объяснения между нами так и не состоялось. Просто в один прекрасный момент мы поругались по телефону, она бросила трубку, и я не стал перезванивать. Я никогда в таких случаях не перезванивал, это всегда делала первой она. В этот же раз ссора выглядела довольно надуманной. Но осознание этого простого факта ко мне пришло потом.