Валя прихватил с собой монтировку, автомобильный фонарь, и мы пошли. Идёшь – себя не чувствуешь. Ты словно невесомый, прозрачный, а всё вокруг такое настоящее, плотное, как боль. Дверь, ведущая в подъезд, в нормальное время закрывалась на магнитный кодовый замок – сейчас же замок не работал. Дверь осела, пропотела ржавчиной. Валёк открывал её рывками – со зубосвербильным скрипом. До конца дверь распахнуть не удалось, она отошла лишь на четверть полного хода. Образовавшейся щели нам вполне хватило, чтобы протиснуться в подъезд. Фонарь Валька горел плохо, вяло мигал, грозил и вовсе оставить нас одних в темноте. Стены подъезда потяжелели невразумительными надписями, невнятными граффити. Язык лозунгов. А большинство надписей было лозунгами, так как оканчивались восклицательными знаками, написаны английскими буквами, однако их комбинации складывались в нечитаемые слоганы белиберды. Граффити оставляли впечатления незаконченности, как если бы художник, не успев закончить одну картину, начал заниматься другой, а потом следующей, и следующей, и так до бесконечности.

В остальном же подъезд не пугал особыми следами разрухи. Максимум, что можно было себе вообразить, это то, что люди ушли отсюда несколько месяцев назад. Оставалась, конечно, входная дверь, поражённая болезнью ржавчины. Но кто же знает, какие здесь бушевали ливни, и какого сорта они были раньше… до нашего появления… возвращения.

Начав подниматься (Валя обитал с семьёй жены на седьмом этаже), пройдя всего четыре лестничных пролёта, пришлось остановиться. На верхних этажах завывало. Непонятно что, но звуки, похожие на искусственный волчий вой, плохо сымитированный на первом в мире выпускаемом серийно синтезаторе, приближались.

– Глупо, – сказал я.

– Что – глупо?

– Стоять здесь и ждать пока нас на куски порвут.

– Как же Танечка? – неуверенно так спросил. Понимал, значит.

– Нету её дома, как и тёщи твоей, и тестя. С миром что-то случилось. Бежим отсюда, пока и нас не прибрало.

Он послушался. Обратно к машине мы возвращались намного бодрее, чем шли проведать жену Валька.

– Всё, – начал я, как только мы уселись в салон его Фокуса, – к твоим родителям заезжать смысла нет.

– Это почему?

– Потому, – немного грубо ответил я. Согласен. Но пусть он, наконец, протрезвеет, поймёт, что всё изменилось. – Подумать надо.

– Я жрать хочу. – О! Нашёл время. С другой стороны, подкрепиться, конечно, не помешает. Я, например, после тренировки ничего не ел. Он сказал – и у меня желудок заурчал диким котом.

– В кафе? Ты тоже о нём подумал?

– Да.

– Стрёмно, конечно. Но не с голоду же нам помирать. Поехали.

Облом. Поехать нам не получилась. Машина дала отказ. Не завелась. Выручила нас один раз и будет. Пришлось тащиться до кафе пешком.

Кафе оказалось не совсем кафе. На неоновой вывеске красным по красно-розовому значилось – "Гриль бар «Жадина»". Как вам название? Ничего так, сойдёт для проголодавшегося путника. Здание стекляшка. Стены из толстого стекла, закругляющие здание в овал. Вместо входных дверей переходник, какой бывает на зоне или КПП, или лаборатории, занимающейся исследованиями болезнетворных организмов. Двери и стёкла в переходнике бронированные. Я пощупал, простучал. Может, с такими ненормальными городскими жителями так и надо. Мысленно перекрестившись, потянул за верную ручку. Дверь, зашипев, легко подалась. Мы вошли. Вторая дверь впустила нас сама, плавно отъехав в сторону.

Внутреннее убранство бара сверкало никелем и пластмассой бордовых тонов. Кожа на сиденьях стульев тоже имела оттенок переспевшей вишни. Посетителей нет. Сразу идём к стойке, за ней стоит человек в белом халате и поварском колпаке. Смотрит на нас приветливо, делает приглашающие жесты, но словами не приветствует.

Высокие круглые стульчаки у бара, как полагается, прокручиваются под тяжестью наших тел. Водрузив зады на мягкие сиденья, смотрим меню, услужливо подсунутые нам барменом-поваром-директором.

– Не густо.

Валёк расстроен. Ещё бы! Ассортимент предлагаемых блюд не балует разнообразием. В меню всего три строчки и одно блюдо. Рис. Малая порция – 100, средняя порция – 200, большая порция – 300.

– Не густо, – соглашаюсь с Валей. – Но и не дорого. Можно мне среднюю порцию.

– Средних порций в наличии нет, – отвечает повар. Выходит у него слащаво. Не сказать, что по-гейски, а так – угодливо пакостно.

– Как так нет? – Ерунда какая. Как может не быть какой-то порции, если продукт есть в наличии?

– Тары нет.

– Какой тары? – я не понимаю, о чём этот повар толкует.

– Средней.

– Блин. Тогда дайте мне две маленьких порции.

– Маленьких порций нет в наличии.

Да что он издевается, что ли.

– А что есть?

– Большая порция есть в наличии.

– Что нельзя в большую тару положить среднюю порцию.

– Нет.

– Почему?

– Таковы правила нашего заведения.

Зашибись. Этот повар-директор уже здорово меня бесит.

– Валёк, давай одну большую порцию на двоих возьмём.

– Я так голоден, что могу и быка один съесть.

– Понял. – Снова обращаясь к хозяину гриля, заказываю: – Две больших порции.

Он, кивая колпаком, убегает на кухню. Кухня от зала отделена занавеской-дождём, выполненной из разноцветных стеклянных палочек. Повар уходит под их мелодичный перестук, а через минуту появляется с двумя подносами, на которых стоят два огромных блюда с насыпанным горой Эверестом рисом. Действительно большие порции. Просто огроменные. Поставив подносы перед нами, повар-бармен скромно отходит на другой конец стойки, занимая позицию внимательного наблюдателя.

Зёрна риса не просто большие, они огромные. Не белые, а с лёгким желтоватым отливом. Пока Валёк наворачивает, закидывая в рот вилку за вилкой, я своим столовым прибором разгребаю породы рассыпчатого риса. Разрушаю верхушку, расчищаю, зерна осыпаются, осыпаются, осыпаются. Обвал всей конструкции Джомолунгмы открывает скрытое под странным рисом основание – белое, белее рисовых зёрен, человеческое лицо. Глаза закрыты, губы потеряли свой прижизненный сок. Лицо страдальца, экспонат высшего учебного медицинского учреждения, пособие для изучения. С головы его срезали ровно по линии верхней части лба. Волос нет, а юные мягкие черты указывают на то, что лицо принадлежало девочке. Шок от увиденного парадоксальным образом заставляет мозг работать на повышенных оборотах. Я понимаю, что это, мать его, за рис! Оттолкнувшись от стойки, роняя стул, вскакиваю с места. Блюдо с адским блюдом переворачивается, разбрасывая вокруг крупные зёрна псевдориса.

– Гнида! Ты что нам подсунул?!

Валя сидит с набитым ртом, выпучив глаза, смотрит на меня. Мои действия, мои слова ему не понятны. Повар же всё понимает. Пожав плечами, он, словно угадав мои мысли, кивая моей прозорливости, говорит:

– Яйца хищных клопов. Да-да. Деликатес. Твоему другу понравился.

Пришла очередь Валька прыгать горным козлом от негодования, а пуще – от отвращения. Он отхаркивает яйца насекомых, залезает в рот пальцами, скоблит ногтями язык, отплёвывается. Рыгает. Покраснев от прилива крови к голове, вызванного предрвотным кашлем, Валя смахивает со стойки блюдо с животным рисом. Он старался не дотрагиваться до его содержимого, запуская деликатес в суку повара. На него, директора-администратора гриля, попадают отдельные брызги. Увидев, что его бросок лишь отчасти достиг цели, Валя, продолжая бесноваться, выкрикивает:

– Пошёл ты! Пошёл! – На большее его утопающей в адреналине фантазии не хватает.

– Заплатить за угощение вам всё же придётся, – говорит, как угрожает, повар. Идёт к нам.

– Сам жри своих червей. – Мне не по себе, хоть я и не ел яиц клопов. – Денег захотел за такую подставу. Молись, чтобы морда цела осталась.

– А кто говорит о деньгах? – Повар, кажется, искренне удивлён. – По триста граммов крови с каждого – ваша плата за мой ужин!! – В конце он уже орёт. "Ужин" он выкрикивает, будто взрыкивает тигр-людоед. Закончив со словами, он, отцепив от пояса длинный кухонный нож, вскакивает на стойку, а с неё прыгает на моего друга.

Валёк, продолжая отрыгивать, пуская длинные нити слюней, всё же успевает среагировать, принять в объятья сатанинского повара-директора. Повар оказывается сверху, угрожая горлу ножом, он жмёт на рукоятку двумя руками. Валя, по-прежнему утопая в тягучих слюнях, пуская пузыри, обхватив его запястья ладонями, удерживает повара-директора на расстоянии. Долго он так не протянет. Нет, я не колебался и секунды, просто всё происходило настолько стремительно, что невольно чувствовал себя медлительным остолопом. Барный стул в руки, размах, удар по загривку – повар в ауте.

Бежали мы от этого "Гриля «Жадина»" тёмными улицами, ещё более мрачными переулками, перебегая пустынные дворы, дороги, площади, пока не наткнулись на островок жизни. Там, где раньше в чащобе жилых домов пряталась «Пятёрочка», теперь сиял лимонными леденцами дом в три этажа. Над входом висела неоновая надпись, относительно проясняющая назначение этого здания, – "Театр Пьяного Вульгария". Театр? Да, он самый. Вот и афиша на кирпичной стене театра висит, подсвеченная огнями встроенных в стену ламп:

ПОСЛЕДНЯЯ ГАСТРОЛЬ ИЗВЕСТНОГО АРТИСТА. ТОЛЬКО СЕГОДНЯ! БЕСПЛАТНЫЙ ВХОД!

У самих вращающихся стеклянных дверей турникетов никто не толпился. В отдалении, на углу стоял народ – человек семь. Они мирно разговаривали. Одеты прилично, как и должны выглядеть представители уважаемой театральной публики. Можно попытать счастья? Ну, не знаю. После гриль-кабака у меня пропала всякая охота к любым экспериментам. Как выяснилось – а вот у Валька не пропала тяга к приключениям.

– Макс, зайдём?

– Тебе мало? Повар тебя чуть не расчленил, а ты снова, да?

– Слушай, какой у нас выбор? Надо искать выход. Не до конца же жизни прятаться?

Резонно. Валька правильно говорил. Нам следовало наблюдать, а потом решать.

– Только давай по-тихому, внимания не привлекая, – предложил я.

– Да уж. Обойдёмся без приветственных криков.

Мы двигались от тени к тени, чтобы нас не заметили те, которые вышли из театра покурить. Когда оставалось сделать пару шагов до дверей, нам преградил дорогу мальчик. Откуда он взялся? Выскочил, как из-под земли. Одет в белую футболку с фиолетовыми цветами колокольчиков, синие шорты, шлёпанцы. Не по погоде его наряд. Лет тринадцать ему, сопли перестали течь, а усы ещё не выросли. Нахмуренный, даже сердитый. В глазах застыло выражение совсем не детское, напоминающее порочное зеркало, отражающее душу шлюхи. Нет, точнее – отсутствие души у шлюхи.

– Куда это вы собрались? – поинтересовался мальчик. Он ничуть не смущался, наоборот, вёл себя нагло, грубо.

– Отойди, малец. – Валёк сделал шаг в сторону, чтобы обойти мальчика, а тот синхронно повторив за ним движение, опять помешал ему и мне пройти.

– Так куда?

– В театр, – объяснил я.

– Хочешь я твоего друга трахну? – это он мне.

– Эй, тебя кто так научил с взрослыми разговаривать? – возмутился Валя.

– Напихаю по самое «не балуйся». Тебе понравится. Ты как любишь?

– Домой иди, – дал я совет чертёнку. – Если он у тебя есть.

– Да, у меня есть… большой и толстый.

Не вступая в дальнейшие пререкания со свихнувшимся мальчуганом, мы аккуратно, чтобы, упаси бог, не задеть, обошли его с двух сторон. Вошли через крутящиеся двери в вестибюль, а нам в спину неслось – "Гы Гы Гы Гы", – эдакое специальное пожелание «хорошо отдохнуть» от малолетнего психа.

Внутри здания театра царили сумерки. Лампы горели вполнакала. Помещение погружалось во мрак, словно тонуло. Не став искать двери, ведущие в партер, мы по лестнице, которая освещалась лучше всего, взлетели на третий этаж. Балкон – место самое удобное для наблюдения и, в то же самое время, самое безопасное для тех зрителей, которые хотят остаться инкогнито. Контролёров мы так и не увидели. Оно и понятно, спектакль давали бесплатный, проверять билеты незачем. Вообще здание театра снаружи выглядело намного живее; внутри оно напоминало мавзолей, открытый родственниками усопшего для его ежегодного поминовения.

Тяжёлые бархатные фиолетовые шторы пропустили нас в ложу. Два ряда по пять кресел, ни одно место не занято. Хорошо – именно то, что нам нужно. Удобно расположившись, мы взглянули на сцену, потом – на зал; вернули внимание сцене. Сцена стояла пустой. Спектакль либо не начался, либо мы попали в антракт между действиями.

В зале народа сидело не так чтобы густо. Занятых мест – не больше четверти. Все люди прилично, если не сказать – вычурно, одетые, сидят, молча уставившись на сцену. С ними явно что-то не так. Пока Валёк рассматривает зелёный в красный горошек занавес, я вглядываюсь в лица зрителей. Чем я больше на них смотрю, тем они меньше мне нравятся. В большинстве случаев я вижу лишь их профили; всего несколько человек повёрнуты ко мне лицом, приближаясь к анфас. Может, это нижняя, слабая, чуть живая, бледная подсветка играет с моим воображением злую шутку, но их лица мне видятся зелёными, с пустыми глазницами. И губы у них оттопырены вперёд. У некоторых изо рта что-то торчит. По здравым размышлениям, это могут быть клыки. Если зал рассчитан приблизительно на четыреста мест, то, значит, этих зомби-вампиров здесь собралось не меньше ста.

– Пора двигать отсюда, – шепчу на ухо Вале.

– Мы же только пришли.

– Ну и что? Ты на зрителей взгляни внимательно. Это не люди – нелюди.

– А?

В этот момент раскрывается занавес. Пердит труба, на сцену выкатывается колобком человечек в трениках, бывшей когда-то белой сорочке, и в розовой бабочке шириной в полметра.

– Господа, позвольте представить. Дрочило-крокодило с юго-запада! Встречайте аплодисментами, прошу вас.

Раздаются жиденькие хлопки, но, когда на сцене появляется актёр жиробас с болтающимся между его ног батоном варёной колбасы, вялым лошадиным х*ром, после непродолжительного затишья зал взрывается бурной овацией. Под непрекращающийся свист, одобрительные хриплые вопли, звонкие хлопки аплодисментов, мы покидаем ложу. Уходим мы ещё тише, чем пришли. Учитывая, кто сейчас радуется появлению нечто на сцене, требуется особая сноровка, чтобы не шуметь.

Театр нам удалось покинуть без приключений, даже мальчика-маньяка у выхода не встретили. Нырнув в темноту, избрали курс на удаление от театра – ближе к Вишнёвому проспекту. Там, спрятавшись в придорожных кустах, мы присели перевести дух. Валёк, отдышавшись, взял меня за руку. Ему требовалось всё моё внимание.

– Макс, ты понимаешь, что творится?

– Не особо.

– Это твой планшет во всём виноват. От него вся зараза пошла. Как ты залез в иконку сейфа с символом биохазарда, так всё и рухнуло.

Валёк меня не обвинял, но мне было неприятно. Получалось, что я один во всём виноват.

– Ты считаешь, планшет изменил город?

– Нет. Он нас отправил в его тень. В тёмное отражение города. Не помню, как это точно называется. Читал в одной книжке, – книжка так себе, – но в одной из первых глав рассказывалось, что у каждого города есть двойник из сумеречной зоны. Вспомнил! Так называемое «Ночное Продолжение». Если мы ничего не предпримем, то скоро умрём. Живым здесь не место.

Валёк был опять прав. Я сам чувствовал, что смерть нам в спину смотрит, её гнилостное дыхание мне волосы на голове обдувает. Да, на совпадение с внезапно и синхронно случившимся апокалипсисом случай с планшетом не тянул.