– Свет Единый, наполни душу мою! Покажи путь во мгле, разгони тени бестелесные, потому как они ничто, и нет ничего кроме Света! – заговорил Максимилиан, вперившись взглядом в нижнюю челюсть бесноватого мальчишки. – Указываю тебе путь в тело, тьмою полное, и должно быть Свету в нем жить, сияя и приумножаясь!

Текст из молитвенника не произвел на одержимого никакого видимого эффекта, но Максимилиан только разогревался. Он плавно перешел с декламации Книги Света на ложный слог, вплетая туда Слова Резонанса и внимательно наблюдая за свечами возле самоцветов. Вот первое Слово полетело, и слабые огненные язычки чуть качнулись. Второе задело лишь одну свечу, зато третье заставило огоньки синхронно вытянуться и закачаться, будто змеи под дудкой фокусника.

Мурана – сильная тварь, омерзительная сущность с обликом болотной многоножки, заползающая в уши зазевавшихся путников. Сворачивается внутри головы, а по ночам вылезает и пожирает кожу несчастного, отчего тот покрывается язвами и незаживающими порезами. А мурана растет, заполняя собой всё тело, пронзая плоть острыми, как ершовый плавник, ворсинками, вызывая кровавую рвоту и гнилостное дыхание, способное заразить окружающих проказой. Потом, словно старую кожу, сбрасывает то, что осталось от жертвы, и скрывается в темных подземных норах, где порождает новое потомство, живучее и ненасытное.

Мурану можно вырезать, а после сжечь, растоптав пепел на освещенной земле и закопав в соляной яме. Но учение Фурадор говорило, что все сущности Лунных Пустошей лишь физические воплощения Тьмы в этом мире, а потому уничтожать надобно внутреннюю суть, наплевав на оболочку.

Однако частенько эта самая «оболочка» успевала убить или покалечить экзорциста, а потому Максимилиан чуть успокоился, услышав, как за его спиной Крюгер велел позвать ожидающих на первом этаже доброделов.

А тварь, наконец, поняла, что за нее взялись всерьез.

Худая фигура сына ткача выгнулась дугой, будто желая дотянуться затылком до пяток. Затрещали кости, позвоночник, скрипнули сжатые зубы. Живот несчастного начал раздуваться, будто зоб у жабы, грязь и струпья разошлись, обнажая тонкую, почти звенящую кожу.

Максимилиан торопливо раскрыл кисет, зачерпнул пальцами щепотку соли и бросил в одержимого, не переставая тараторить Слова.

Соль попала на грудь и живот одержимого мальчишки, прочертила алые полосы, соскальзывая крупицами вниз. Тот дернулся и распрямился, будто древко катапульты. Из распахнутого рта вырвался громогласный рёв, сотрясающий пол и стены. Волна невыносимой вони ударила по людям, заставляя их прятать лица, отступать. Один из доброделов упал на колени, его вырвало. Второй чуть не вылетел из комнаты, в последний момент вцепившись в косяк и согнувшись в поясе.

Именно по этой причине храмовники, имеющие дело с одержимыми и прокаженными, носили маски с вытянутыми вперед «носами» – вложенная внутрь травяная пропитка чуть смягчала эффект от утробной атаки.

Однако Максимилиан сбился и на автомате начал Читку с прерванного Слова.

И тут же внутренне выругался, поздно осознав свою ошибку.

Мурана уловила это Слово, одно из шести, что он так старательно маскировал за ложными слогами и пустыми звуками. Захрипела, будто рваная волынка, повторила его, потом еще и еще раз, лишая словоформу силы и смысла. Победно задергалась на цепи, вновь попытавшись проникнуть взглядом под серую вуаль маски, овладеть разумом, запутать язык.

Максимилиан отринул сожаление – уже не до него, нужно работать дальше! Заговорил громче, быстрее, стараясь сам не запутаться. Только сейчас заметил, что свечи погасли. Впрочем, они были уже не нужны – лежащие внутри пентагем самоцветы бледно светились внутренним огнем, пробуждаясь.

Нужно сосредоточиться, постараться отринуть лишние мысли и поймать Резонанс!

– Хооронд! – хрипло вздохнул одержимый, расплескивая с ощерившихся зубов кровавую пленку. – Хооронд!

Максимилиан чуть не вскрикнул от гнева – эта тварь украла еще одно Слово! Он сбился, замолчал, со стыдом ощущая на затылке взгляд ментора. До хруста сжал кулаки и с ожесточением начал Читку сначала, специально не убирая «испорченные» Слова, пряча за ними оставшиеся.

Мурана попыталась повторять за ним, но быстро сдалась, не совладав с языком и губами чужого тела. Вместо этого начала бросаться в Максимилиана камнями, выть, выдирать себе волосы, испражняться в сторону застывших людей.

Доброделы шагнули было к одержимому с рогатиной на перевес, но их остановил жест Крюгера, сосредоточенно наблюдающего за учеником.

Мальчик, зажмурившись, клонился вперед, словно собирался продавить головой невидимую стену. Его песня-плетение сделалась монотонной и глухой, она подхватила мерцание самоцветов, завибрировала в такт, повела за собой. Для большинства присутствующих эти изменения остались незамеченными, лишь старый экзорцист с удовлетворением отметил, что парнишка смог достичь Резонанса даже с неполным Каноном^[11].

А Максимилиан уже погружался во тьму иного бытия, ведомый лишь призрачной нитью Света, сам став его бесплотной частицей. Он лишь недавно научился быть в двух мирах одновременно – и контролировать тело, не останавливая Читку, и в то же время проникая во мглу чужих пространств, туда, где между сном и смертью раскинулся бесконечный узор Долины Дергалим.

Мрак прояснился, впитывая Свет, насыщаясь им, перемешиваясь серым мясистым тестом, превращаясь в нечто объемное, узнаваемое. Три взмаха ресниц – и вот перед Максимилианом раскинулся светлый летний лес с невесомыми обрывками тонкого утреннего тумана. Присмотревшись, становилось понятно, что всё – лишь декорации, оживший образ с ярких ярмарочных гравюр, ставший теплым воспоминанием, в котором, как в последнем убежище, пряталась душа ребенка.

Однако тьма уже дотянулась и сюда – лес поразила гниль, зияющая червоточинами в деревьях, покрывающая траву и землю липкой слизью, заполняющая низины шевелящимся пеплом. Недолог час, когда чернота заполнит собой всё, растворяя остатки светлой души, после чего примется править под себя и тело несчастного.

Это и был Лабиринт – и, как все детские Лабиринты, он не выглядел сложным. Его рисунок еще не успел обрасти тяжелыми стенами, тупиками, обрывами и расщелинами, не наполнился тенями и ловушками, что так часто встречались в душевных узорах взрослых.

Простота помогала паразитам Пустошей быстрее добираться до своей добычи, но это же играло на руку и экзорцистам. Нужно просто разгадать правильную дорогу.

Максимилиан огляделся, разглядывая однообразный пейзаж. Сделал шаг вперед. Прислушался к себе.

Между лопаток припекало, но совсем чуть, будто от перечного порошка. Если не обращать внимания, то и вовсе незаметно. Мелькнула мысль, надежда – а вдруг в этот раз всё будет иначе? Вдруг проклятая напасть потихоньку отступает?

Ноздрей коснулся легкий аромат печеных яблок. Максимилиан завертел головой, пытаясь определить источник запаха. Это было важно, запах – один из возможных Ключей, как цвет, форма или звук.

Внимание привлекла небольшая полянка вдалеке, светлая проплешина в окружении деревьев. Что-то подсказывало, что нужно идти туда – и Максимилиан последовал внутреннему зову. Останавливался, принюхивался. Прислушивался.

К тихому шелесту ветра в листве добавился еще какой-то звук, щелкающий, осторожный. Он кружил вокруг, но не приближался.

Полянка оказалась пуста, лишь среди посеревшей травы валялась игрушка – грубо вырезанный из дерева конь с отбитой гривой. Однако запах яблок здесь ощущался куда явственнее, и Максимилиан понял, что на верном пути.

Только вот спину начало припекать ощутимее. И ощущение, словно кто-то тянет за кожу, выкручивая винтом.

Приказав себе терпеть, ученик укзорциста пошел дальше, внимательно всматриваясь в просветы между стволов.

Его атаковали внезапно. Что-то грязно-желтое свалилось сверху, придавило, попыталось оплести, заключить в жесткие шипастые кольца.

Где-то далеко, на грязном полу дома ткача, среди мусора и обломков, ярко вспыхнул один из белых самоцветов.

Тварь, что попыталась овладеть Максимилианом, с визгом отлетела в сторону, скрылась за деревьями.

В доме ткача взвыл одержимый, забился в цепях, попытался перегрызть себе руку. Подскочившие миряне придавили его рогатиной к полу и с трудом удержали на месте.

Максимилиан в гниющем лесу болезненно застонал, сжав зубы. Заспешил к следующей поляне. Наткнулся на тонкие, но упругие черные нити, перегораживающие путь. Разорвал их, прибегая к силе Света – и чуть не закричал от боли, когда пламя внутри него ошпарило легкие и горло.

Мурана атаковала вновь, пытаясь вытолкнуть Максимилиана, подхватить, раздавить. На сей раз по ней ударило сразу два самоцвета, разметав куски по сторонам. Но тварь не сдавалась, била вновь и вновь, мешая идти вперед. Выбранная формула плохо справлялась с такой сильной сущностью, однако ее монументальность позволяла более чем успешно отражать все атаки. Увы, обороняясь, паразита не победить, а существенным успехом Максимилиан похвастаться пока что не мог. К тому же, вернулось его болезненное проклятье, и теперь его будто розгами по спине секли, застилая глаза белыми вспышками нестерпимой боли. Он по-прежнему шёл вперед, от дерева к дереву, успевая сквозь слезы и звенящий туман в голове рассмотреть еще одну полянку впереди. Запах явственно шел оттуда, а под ногами всё чаще попадались бесхитростные атрибуты мальчишеской души – кривая удочка с поплавком из коры, деревянный мячик, совсем новые башмачки, которые вряд ли мог себе позволить ткач. Где-то здесь должен быть Кокон, удушливая тюрьма, что соткала вокруг души одержимого темная сущность. И вроде бы даже где-то мелькнуло нечто похожее…

Визг мураны раздался совсем рядом. Вспыхнули самоцветы.

Безжалостная невидимая сила схватила Максимилиана за спину, погрузилась в бушующий огонь, ухватилась за горящие внутренности и вышвырнула прочь.

Он упал спиной на пол, судорожно сжимая раскрытый кисет с солью. Голова пульсировала, по плечам и затылку разливалось эхо угасающей боли.

Поймал на себе удивленные и испуганные взгляды мирян, удерживающих одержимого. Поймал разочарованный взгляд Крюгера. Застонал от злости и досады, стукнул кулаком по грязным доскам.

Учитель переступил через лежащего ученика, добавил к формуле Максимилиана янтарь и рубин, парой сжатых фраз достиг Резонанса и ушел в Долину Дергалим. Пока его фигура, чуть покачиваясь, темнела на фоне окна, одержимого начала бить крупная дрожь, он закатил глаза, а изо рта полилась желтая пена. Сын ткача выгнулся, попытался уползти по стене, зарычал сквозь сведенные челюсти. Крюгер лишь брезгливо дернул плечом, будто смахивал паука. И через пару минут всё было кончено. Бедный мальчишка затих, тяжело дыша и глядя вытаращенными глазами в потолок. Крюгер с кряхтением подхватил с пола ловушку-окарину, в которую загнал мурану, воткнул в нее серебряные иглы и бросил в глубокий кожаный мешок на плече. В наступившей тишине сухо указал Варнаве:

– До остатка ночи читайте над ним Воззвание к Свету, а к полудню на церковной земле повторите. Можно соляного отвара дать, но пока слаб, сблюёт. Вообще, долго хворать будет, пусть готовятся. И личину надо поменять, в старой узнают. Всё ясно?

– Всё ясно, – светочей вежливо кивнул. – Не в первый раз.

– А если подцепит еще какого паразита – не жилец, – подытожил Крюгер. – Больше никто не спасет.

Накинул на голову капюшон, глухо бросил через плечо:

– Рогатину не забудь, – и вышел из комнаты.

Максимилиан пристыжённо потупил глаза и принялся собирать свои вещи. Не в первый раз ощущать на себе насмешливые взгляды из-за того, что не смог справиться с обрядом. Ему сейчас так хотелось оголить спину, показать этим скалящимся мирянам, этому до отвращения учтивому светочею тонкую сеть отвратительных бугристых шрамов над правой лопаткой, похожих на раскинувшего щупальца осьминога. Объяснить, что это не он, Максимилиан Авигнис, неуч и неумеха, а что его неудачи – следствие отравления самоцветом, проросшим у него в теле в Лунных Пустошах!

Ничего из этого он не сделал. Собрал в сумку камки, свечи и мел, затер ногой пентагемы, кротко попрощался и поспешил за ментором, придерживая под мышкой рогатину.