Прохожу за ним в лабораторию и тут же замираю на пороге…

Жесть… Ну и дыра…

У меня чуть ли не отваливается челюсть.

А этот чёртов зов или инстинкт, который пару мгновений назад гнал меня сюда, вдруг замолк.

Но вскоре ему взамен приходит другой, он уговаривает меня: «Ну что, может быть, лучше свалим отсюда? Нахрен это, а то чё-то стрёмно тут…»

Мямлю деду в ответ:

– Проспал немного…

Признаться, я здесь был впервые.

Я вообще спускался в подвал раз пять за всё время пребывания в этом клоповнике. А в эту лабу вообще заглядывал лишь однажды. Сначала полчаса искал нужную дверь (здесь даже связь не ловит), а когда нашел, дед даже не впустил меня – только руку в щель просунул. Я отдал, что он просил достать (какие-то дорогущие пептиды – тогда я в этом нихрена не понимал), и перед тем, как захлопнуть дверь, старик, как обычно, быстро протараторил:

– Спасибо, парень, – словно не разжимая зубов. Он так все время разговаривал. – Мне работать надо. Пока…

Поэтому я сейчас немного в шоке.

Передо мной довольно просторное, но тёмное и очень неуютное помещение с одной единственной лампой в центре под потолком. Ещё свет источают встроенные в лабораторные столы, холодные, режущие глаза, светодиодные светильники, но и они только добавляют жути этому стрёмному месту…

Полуобвалившиеся, порытые плесенью стены, поблескивающий от конденсата мокрый, грязный пол, какие-то обшарпанные шкафы, как будто их только что притащили с помойки, и повсюду стоят пузырьки, склянки и пробирки, покрытые тонной пыли…

Вот только некоторые терминалы, серверы и аппараты вдоль стен, надо сказать, – что надо.

Я уже и сам убедился, что бабло у старика есть, и не мало.

И как вы уже, наверно, поняли, – так мы с ним и познакомились. Дедок не раз делал заказы через мои каналы…

– Чё там застрял? – старик подаёт голос уже с другого конца лабы.

Он садится за ярко освещённый стол ко мне спиной.

А я закрываю гулко рокочущую дверь и щёлкаю по клавише, активируя магнитный замок.

– Да ничё, – говорю и делаю несколько шагов к нему. – Интересно у тебя тут, Профессор.

Он невнятно что-то мычит в ответ.

Кстати, да, «Профессор» – это так его все в нашем клоповнике называют.

«Познакомься, это П-профессор» – так держатель жилплощади на первых этажах, и в том числе некоторых подвальных помещений, представил мне его, когда старику потребовался тот, кто может оказать «специальные услуги». Как мне известно, он практически не покидал пределов высотки. А если и покидал, то представлялся вымышленными именами. Но до этого здесь не было никому дела. Если у тебя есть бабки, можешь звать себя как хочешь…

Я прохожу под мерцающей лампой, вокруг которой кружит пара подвальных мух. Весь потолок, затенённый металлическим плафоном, черный от копоти. Любопытно, это он тут что-то сжёг, или это сделал кто-то до него?

Но тут я снова замечаю, что кто-то шуршит и скребётся – как тогда, когда я стоял ещё за дверью.

Чуть наклоняюсь и замечаю под одним из лабораторных столов кучу клеток, а в них – крысы, крысы, крысы…

Ненавижу этих белых тварей.

От них меня реально тянет блевать.

А этот голос в голове, который появился, когда я вошёл в помещение, не переставая, продолжает верещать: «Уверен, что тебе это надо?! Лучше вали отсюда! Давай, сейчас!..»

Но стоит отдать себе должное, – даже тогда меня так просто было не сломить…

– Чё делаешь? – выглядываю из-за плеча Профессора, потирая побледневшее лицо.

Дед вдруг вздрагивает и чуть не роняет из рук чашечку Петри с каким-то красным киселем и здоровую стеклянную пипетку:

– Да ёб твою мать! – вскрикивает он. – Ты чё так подкрадываешься?! Пробы проверяю! Не видишь, что ли?! – повышает он и до того нервный голос.

Я же сам чуть отшатываюсь от его бурной реакции и говорю:

– Спокойней, старик. Извини…

Но как только поднимаю взгляд, замечаю на полметра выше уровня моих глаз на полке в здоровенной колбе огромный мозг какого-то существа, с прилагающейся к нему периферической нервной системой.

– А это что ещё за хрень?

Тяну к банке руки.

– Слышь, клешни убрал! – снова взрывается Профессор.

Я замираю, но затем опускаю на него свой увесистый взгляд.

На секунду дед теряется, поняв, что вякнул что-то не то:

– Это очень ценный экземпляр, – оправдывается и бегает глазами. – Вдруг разобьёшь.

Тогда я опускаю руки, но подвожу рожу поближе, продолжая разглядывать мозги. Извилин на них почти нет, а нервы (эти тонкие ниточки зависшие в склянке) кажутся непропорционально короткими по сравнению с величиной мозга…

В ту секунду я смотрел на собственное будущее, но ещё не был в состоянии сложить «2+2».

Хотя, наверно, это даже к лучшему…

– Так чей это мозг? – спрашиваю.

– Крысы, – резко отвечает. – Не отвлекай меня!

– Крысы? – удивляюсь я и снова кошусь на старую лысую башку старика. – С хера ли он такой огромный?

Профессор сначала внимательно посмотрел на колбу, потом на меня.

Он помялся, но ответил:

– Это была… очень большая крыса.

После этих слов он с бряканьем откладывает чашечку Петри и пипетку:

– Ладно, ты всё равно меня сбил! Пошли!

Встаёт и, прихватив с собой за спинку старое, облезлое, скрипучее кресло, на котором только что сидел, Профессор направляется к другому столу у стены слева от меня, перед этим убрав меня рукой с дороги.

Я двигаю за ним.

– Точно готов к этому? – спрашивает, не поворачиваясь ко мне и с трудом переставляя шаркающие ноги. – Хорошенько обдумал всё, о чем мы говорили?

Профессор говорит о нашем разговоре, когда он предложил мне эту процедуру. Впервые за пару лет нашего знакомства старик пригласил меня к себе в комнату. И если терминалы и серверы намекают, что денег у него навалом, то комната выглядит не намного лучше, чем моя. Он посадил меня в своё кресло, а сам сел на край старого табурета и постоянно ёрзал на нем.

Тогда он тоже был на нервах, но не так, как в этот день.

Старик попытался завести разговор издалека и начал с пространных разговоров, но я предложил ему сразу перейти к делу.

Профессор предложил за небольшую плату поучаствовать в эксперименте:

– Я хочу просто взглянуть, как работает моя новая формула, – тараторит сквозь зубы, как обычно. – Опасности никакой нет, – утверждает. – Препараты проверенные. Там просто пара новых пептидов. Статистический эксперимент – вот и всё.

Немного пораздумав, отвечаю:

– Смарт-драги, говоришь? Ладно. Если всё безопасно, пять сотен на стол, и давай свою пилюлю.

Глаза у него бегали, как у уличного торчка, но иногда у него бывал такой взгляд, словно он сканер или рентген какой-то.

– Нет, ну ты всё-таки поразмысли над этим, – говорит. – К тому же там есть ещё один нюанс…

Не сказать, что я не был готов к такому.

– Какой же?

Старик, помявшись, говорит:

– Необходимо внутричерепное введение…

Его глаза перестали бегать, и он уставился на меня, как корова, пожевывая свои старые сморщенные полосочки губ.

– Что, прости?..

Он объяснил, что по-другому никак. Раствор не проходит гематоэнцефалический барьер². Но если его ввести в спинномозговую жидкость, сыворотка равномерно распределится и впитается преимущественно в кору.

Я задал ещё несколько вопросов и, несмотря на эту новость, поднял цену и согласился. Не каждый же день предлагают за плату попробовать то, что ты сам себе не можешь позволить. Да и я давно догадывался, что у нашего Профессора есть такие штуки, которые при всем желании на улице не найти. А по поводу внутричерепного введения, подумал, если ставки выше, то и выигрыш должен быть больше. К тому же мне нечего было терять. Игла в мозг, кувалдой между ног – я уже давно был готов на всё, что угодно. И, кажется, именно в тот момент я впервые услышал этот шепот. Он говорил мне: «Эй, слышишь? Это, может быть, твой шанс… возможно, именно этого момента ты ждал всё это время…»

Но сейчас я понимаю: стоило бы мне хоть на секунду заглянуть этому старому пню в его внимательные, серые глаза, мне бы стало ясно – это был и его шанс. Этот сморщенный умирающий человечек, который уже завтра рисковал словить букет болезней куда хуже, чем Альцгеймер, видел меня насквозь. И, надо сказать, он попал прямо в яблочко. Где бы он ещё нашёл такого тупого отчаянного отморозка, который бы согласился на такое?

Но, к сожалению, вся моя спесь и отвага куда-то делась, когда я попал в этот стремный подвал…

– Да, да, – неуверенно бормочу. – Всё обдумал. Вводи свою чёртову сыворотку, да побыстрей…

А у самого мысли в голове: «Какое ещё „Да“? Ты чё, совсем спятил?!..»

Старик добирается до другого стола – металлического, с небольшими бортиками и огромным количеством разбросанных инструментов. Кажется, хирургических. Затем разворачивает ко мне своё старое кресло.

– Ладно тогда. Садись давай.

Бегло оглядываю этот «стул» с отламывающимися подлокотниками:

– Что, прям в этом?

Профессор уже отвернулся к столу, но возвращается ко мне на мгновение:

– А ты чё, блядь? В частную клинику захотел?

Поглядев в седой затылок ещё секунду, я похоронно бормочу:

– Похуй. Пляшем.

Аккуратно присаживаюсь так, чтобы кресло не развалилось под моим весом.

Оно всё скрипит, и спинка нихрена не держит – приходится не откидываться на неё.

С каждым мгновением эта идея нравилась мне всё меньше.

Мне казалось, что я сел на электрический стул смертника. Но спросить у Профессора, сколько ещё подобных лабораторных крыс сидело на моем месте, мозгов мне не хватило.

Ну ничего, скоро нервной ткани будет столько, что она полезет из ушей.

А старик всё что-то копошится за моей спиной.

– Так и чё? – оборачиваюсь к нему через шаткую спинку. – После этого я стану лучше соображать, да?

Продолжаю сверлить ему затылок.

– Ага, – бормочет он, не отрываясь от своих дел. – Твоё серое вещество заработает по полной!

Опускаю взгляд ниже – на стол, но продолжаю расспрашивать его:

– И что это за вещество такое?

За его маленькой, обесформленной фигурой вижу, как он меняет насадку на небольшом ручном станке, который похож на дрель-шуруповёрт.

– Ооо, это сущая ерунда, дружок, – проглатывая слова, объясняет он. – Там где-то полторы тысячи низкомолекулярных биологически активных нейропептидов, – дед снимает мини циркулярку, измазанную в крови, и отбрасывает её в сторону. Она грохает об стол. Меня от этого вида начинает мутить. – Очищенные белки мозгового вещества, – продолжает, тараторя, – пара сотен ингибиторов, улучшающих усвоение, и ещё десяток препаратов, которые увеличивают нейропластичность, активируют нейрогенез, останавливают апоптоз, а также меняют кое-какие генетические последовательности, – говорит Профессор и аккуратно вставляет в станок очень тонкое сверло, – но о них я не могу говорить…

Он, наконец, поворачивается ко мне, проверяя, работает ли сверло:

Вум-вум

Со словами:

– Это коммерческая тайна.

Тут у меня в глазах резко потемнело, и все вопросы поотпадали разом.

Держись, примат Дрейк, лучше подумай, что ты можешь дать человечеству.

А после этого дед прям добивает: он на моих глазах выковыривает пальцем свой правый глаз и убирает его в нагрудный карман, затем присоединяет провода от станка к разъёму на глазном дне.

От волнения, вида дрели в его руках и гребанного глаза меня чуть не выворачивает наизнанку…

Но я сглатываю и кое-как сдерживаю себя.

А Профессор, теперь ещё и с проводом из-под закрытого века, говорит мне:

– Ну всё. Давай, поворачивайся, парень, – и вдавливает пальцем сверло, загоняя его под защитный кожух.

Вот только мне уже как-то не охота.

– Так а ты мне обезболивающее хоть какое-нибудь вколешь? – не свожу с этого маньяка взгляд.

– Да брось. Здесь сверло чуть толще иголки. Ты ничего не почувствуешь. Расслабься!

С неохотой и диким недоверием я всё же поворачиваюсь к нему затылком:

– Ладно, посрать. Давай, – бормочу, впиваясь руками в отваливающиеся подлокотники.

Он обработал участок на моей башке и приставил станок в районе темечка.

Если быть точнее – немного левее и чуть ниже его.

– Только вертеться не вздумай, – советует Профессор.

Он примеривается секунду, а я от напряжения зажмуриваю глаза.

Чувствую, как пластмассовое дуло упирается мне в верхнюю часть затылка и давление всё нарастает, а потом:

Цок – старик нажимает на курок, и сверло выскакивает из защитного кожуха.

– Ай.

Оно пробивает мне кожу до кости.

– Всё, не пищи. Больше больно не будет.

После чего он начинает бурить.

А звук ещё хуже, чем у дантиста – свербит прям в голове.

– Чёт всё-таки как-то неприятно, – процеживаю сквозь стиснутые зубы…

Но тут череп неожиданно проламывается, и меня как закоротит: пальцы скрючиваются в конвульсии, на лице жёсткий перекос. Одно веко закрылось, второе – не до конца. Через него видно, как глаз с полопавшимися капиллярами закатился далеко назад.

– Ёб твою мать, дружочек! – слышу крик напоследок. – Извини! Сверло прям в мозг провалилось…