08. Сны, предположения и предательство

Коста спал, и ему снился город. Город и снег. Снег шел вверх. Город осыпался в небо белыми хлопьями. Они медленно вальсировали в черное небо, чтобы уже никогда не вернуться. Во сне Коста знал, что снег скоро упадет в небо. Снежный танец – это только приглашение. Вслед за снежинками и его, Косту, тоже унесет в небо. В черную бездну. Пока небо наверху, мы спокойны. Пока снег падает вниз. Но когда вдруг ты понимаешь, что все вокруг проваливается в небо, и пропасти этой нет конца… что космическая бездна уже смотрит на тебя, знает тебя, ждет тебя…

Коста ночами боялся спать, он старался выспаться днем, а по ночам работал. С приходом темноты его начинала бить дрожь. Работа помогала отключиться, забыться и пережить ночь. Вернее, раньше он работал, напомнил себе Коста. Сейчас он уходит в вирт. И тщательно скрывает это постыдное бегство из реального мира, такое привычное для обитателей города и такое непристойное для божества. А Коста был богом. Одним из создателей. Частью невидимого, никому не известного, но всесильного пантеона. Сейчас, когда ночь позади, Косте как всегда кажется, что он преувеличивает собственные страхи. И даже походы в Вирт напрасно скрывает. Хотя, поправляет он сам себя, ему есть что скрывать. Некоторые договоренности… Но все это отговорки. До него уже давно никому нет дела.

Боги рассыпавшегося на части мира заигрались в свои маленькие игры и предоставили мир самому себе. Впрочем, Косте никогда не было дела до мировых проблем, добра, зла и прочей анархистской чуши Винсента, так увлекавшей остальных. Лора – единственная важная для него часть мира. Вокруг нее кружит вселенная Косты. Лора Геккель – центр его хаоса, его боль и его единственная ценность.

Коста давно не выходил на открытый воздух. Это небо. Все из-за него. Коста чувствовал его угрозу, и только надежные стены, камень и бетон помогали оставаться в безопасности. Черное небо тянуло вверх. Как магнит притягивает железные опилки. У Косты не было ничего, за что бы он мог удержаться, ноги его бессильно отрывались от земли. Коста закричал, попытался ухватиться за чугунную ограду… Проснулся. Проклятье. Он все-таки заснул.

Снова весь в поту, дрожащий от холода, он лежал на полу, вцепившись в ножку кровати. Одеяло тоже было здесь, значит, он опять упал с постели. Когда-нибудь он свернет себе шею и не узнает об этом. Коста засмеялся, представив себе такую дурацкую смерть. Засмеялся, хотя ему хотелось плакать. Кто-нибудь, увидев сейчас этого слабого, испуганного человека в мокрой от пота пижаме, тоже засмеялся бы. Дягилев бы смеялся и Франц, и даже Винс. Коста знает, что он жалок и смешон. Потому и смеется над собой. А что еще он может сделать? Один на один с небом, он беззащитен. Он бессильный бог.

Коста знал, что страх – это мерзость, которая существует только у него внутри. Знал, что другие люди не боятся упасть в небо, и он тоже не боялся этого раньше. Но знание – это одно, а чувство – другое. Страх Коста чувствовал. Каждым своим нервным окончанием. Дрожью своего истощенного ненавистного тела. И знание не помогало. Страх постепенно уходил только с рассветом. Ночь кончилась, уползла в свое черное логово, наступал день.

Коста побрился, тщательно уничтожая всякую растительность на лице. Медицинский блок в их универе помог ему справиться со всеми волосами на теле, кроме тех, что росли на лице. Этого подобия бороды и усов – редких жидких волосков, не похожих на нормальную бороду. Инженерия тела была бессильна перед его щетиной на подбородке. Хотя он не исключал того, что Орден нарочно издевается над ним, ограничивая универ, чтобы напоминать Косте – он человек, и есть ограничения, для него непреодолимые. Как ожирение для Франца. Да, Коста подозревал, что ожирение Франца, превратившее его из спортсмена и обаятельного красавца в тестообразное чудовище – дело рук Ордена. Кажется, Франц тоже подозревает это, но не может поймать Искина за руку.

Коста оделся. В его гардеробе преобладали графитный и антрацитовый цвета. Он сам разработал для себя линейку костюмов темно-серого цвета с оттенками серебра. Синтезатор в его подземных апартаментах каждое утро печатал для него свежий костюм. После душа, кислородного коктейля и завтрака Коста чувствовал себя совершенно другим человеком. Испуганный маленький человечек исчез, остался мизантроп, циник и анархист. Бог. Одинокий и эгоистичный, как все боги.

Франц был единственным человеком, с которым Коста виделся почти каждый день. Они вдвоем занимали портовый складской комплекс. Коста выбрал себе многоуровневые подвалы, а Франц предпочитал первый этаж, он избегал лестниц, лифтов. Его тяжелое неуклюжее тело страдало от любой необходимости подниматься или опускаться. Оно страдало даже от недолгих передвижений в одной плоскости. И это удивляло всех, кроме Косты.

Коста пошел искать Франца к его аппаратному залу. Защищенное от любых внешних факторов сердце Франца – вычислительный центр, который он сам оборудовал. В центр Коста войти не мог. Никто не мог. Даже Дягилев, который помогал Францу с проектированием и монтажом систем безопасности, не входил в алтарь Франца. Коста отправил на коммуникатор Франца сообщение с предложением встретиться за утренним чаем. Теперь он ждал Франца в их гостиной – огромном пространстве, переполненном старой мебелью. Им обоим чем-то нравился этот бесконечный темный зал. Андроид, помогавший им по хозяйству, периодически менял освещение в зале, и Коста с Францем встречались то в окружении диванов, поставленных этажами друг на друга, то среди кресел и венских стульев, то в кольце стеллажей из буфетов и бюро. Винсент когда-то оценил их своеобразную гостиную и сказал, что это аналогия всего современного мира – бесполезного склада рухляди. Никто и никогда не заинтересуется больше этой мебелью.

Коста выбрал для себя кресло с широкими подлокотниками, обитыми коричневой потрескавшейся кожей. Серебристо-серый андроид бесшумно подкатил в ожидании распоряжений. Коста попросил чай.

– Как ты можешь пить эту бурду? Это ведь даже не похоже на чай. Если только цветом, – раздался высокий, срывающийся на фальцет, голос Франца.

– Ничем не хуже того, что вы называете кофе. И на самом деле похоже на чай. Ты плохо помнишь довоенный чай. В нем не должно быть ярко выраженного вкуса, только ощущение бодрости и терпкий горьковатый запах.

– Зачем мне это помнить, Коста? Я и до войны не любил чай.

Их перепалки возникали спонтанно, по любому самому неожиданному поводу. Они развлекались. У них не было других собеседников.

Франц, тяжело дыша, провалил свое дряблое жирное тело в кожаный диван необъятных размеров. Неудобно было, кажется, и дивану, и Францу, но никто из них не жаловался.

– Что ты думаешь об этом хантере, Франц? Мог он убить Винса?

– Ты же знаешь мою точку зрения. Это Пророк. Орден не будет врать нам в этом. Что такое этот Пророк – другой вопрос. Кто конкретно исполнил его приказ, пожалуй, не имеет значения. Но если уж ты спросил… Лора доверяет хантеру. И он защитил ее. Зачем ему убивать Винса и защищать Лору? Если Пророк – угроза для всех нас, какой ему смысл спасать Лору?

– А если он просто хочет втереться в доверие? И сейчас, зная нас, наше укрытие, он…

– Слушай, Пророк и без этого знает все наши бункеры. У нас же общая сеть. Если он взломал Орден, то секретов просто не может быть. Мы знаем о нем, он знает о нас. Это паритет. Или мне хотелось бы так думать. Единственное, что меня смущает в этой истории – Винс. Я ведь был уверен, что Пророк – его проект. Маленькая кость в горле Ордена, попытка создать нашему зарвавшемуся Искину конкуренцию.

Коста кивнул и ответил:

– Винс мог бы покончить с собой гораздо менее сложным способом. Да хотя бы в своей секте Уставших… странно. Странно представить себе, чтобы Винсент решил покончить с собой… Может, в твоей версии и нет противоречия. Винс давно был зациклен на саморазрушении. Если подумать, анархизм в концепции Винса очень близок идеям всеобщего эскапизма. А от эскапизма до суицида один шаг.

Коста маленькими глотками пил зеленый чай, который принес андроид, и думал, что Франц, как всегда, слишком полагается на себя. Слишком самоуверен. Франц думает, что он гений. История переполнена неудачниками, которые считали себя гениями. Первое, между прочим, не исключает второго.

– А что ты думаешь насчет Лоры, Франц? Она хочет добавить в нашу тесную компанию еще одного альфа-самца? Взамен потерянного?

– Я все ждал, когда же ты свернешь на Лору, – Франц захихикал детским булькающим смехом.

Коста не в первый раз подумал, какой он уродливый. И это необратимо. Три попытки решить проблему ожирения с помощью медицинского вмешательства привели только к тому, что Франц окончательно превратился в жирный булькающий источник дурных запахов. После третьей и последней попытки их медицинский модуль зарегистрировал необратимые генетические изменения и рекомендовал покой и вирт. Коста помнил, каким был Франц раньше, до войны. Как он мог терпеть сейчас свой чудовищный образ? Как жестоко, если это все-таки ловушка Ордена… Как Лора могла спать с ним? Лора. Боль всей его жизни. Мысли его возвращаются к ней ежеминутно. Эта сука переспала со всеми, кроме него. Как будто он чем-то болен. Как будто он – не единственный человек в мире, который ее заслуживает. И любит долгие годы. И все же она предпочла Винса. Хотя тот не пропускал ни одной юбки. И будучи уже с Винсом, она по очереди переспала со всеми: с Дягилевым, с самодовольным Францем, когда он еще не был похож на жабу, с тощей стервозной Анной, которая ровным счетом ничего не значила и сгинула где-то на юге. Только его, человека преданного ей всем сердцем, она игнорировала. Коста смотрел, как смеется этот расплывшийся на диване человек, похожий на растаявший в жару кусок торта. И представлял себе обнаженную Лору, сидящую на этой туше верхом. Хорошо, что Винсент умер первым. Это справедливо. Ему слишком легко все давалось. Все, в том числе и Лора. Возможно, Франц будет следующим? Он, Коста, был бы не против…

– Ты стал лучше спать, друг мой. У тебя посвежело лицо, – Франц хрюкнул. Это был один из вариантов его нового смеха.

– По-прежнему мучаюсь, Франц. Никакого просвета.

– Откажись от вирта и читай на ночь бумажные книги. Рецепт Дягилева.

– Я ненавижу вирт, Франц, ты же знаешь. А Дягилев сам не смог отказаться от вирта.

– Никто не может отказаться от вирта, он реальнее, чем реальность. После него наша жизнь кажется сном, и хочется проснуться.

Франц пил кофе из большой кружки, которую привез ему андроид. Каждое движение его отдавалось поскрипыванием кожи дивана. А пальцы его левой руки поглаживали шов на коже подлокотника. Два пальца, средний и безымянный как будто ласкали женское тело. Франц не замечал этого. Коста часто ловил его на подобных жестах и думал о том, что в вирте делает сам компьютерный гений.

– А ты, Франц, почему ты не останешься в вирте насовсем? Ты же хочешь этого.

– Я, Коста, боюсь пропустить самое интересное. Мне кажется, оно вот-вот наступит. Возможно, когда закончится история с Пророком, я уйду в вирт. Мне давно пора.

Франц вздохнул. Ему давно пора, это правда. И, видит бог, он заслужил покой. Парадокс в том, что Францу был не нужен покой. И больше всего на свете он ненавидел свою немощь, свое чудовищное тело, когда-то сильное и красивое. Он терпел Косту, видел его жгучую ненависть, удивлялся ей. Но альтернативы не было. Их странная противоестественная дружба была удивительно стойкой.

– Мне сегодня кажется, что Винс гораздо больше нас с тобой знал об Ордене. Жаль, что так вышло… Слишком рано. А с этим хантером история гораздо более странная, чем ты думаешь. Его браслет никто не блокировал. Я все проверил. Его браслет просто перестал работать. Представления не имею, как можно было выжечь девяносто процентов его функционала и сохранить связь. Для чего?

– Думаешь, это тоже сделал Пророк?

Франц пожал плечами. Вышло это так, словно колыхнулось его огромное тело и диван заодно.

Все они, боги нового времени, уже давно называли Искусственный интеллект, Искин, Орденом. Один только Франц уже тридцать лет говорил «Искин». Так он назвал свое детище когда-то, взломав и объединив вычислительные центры трех крупнейших мировых разработчиков.

– Уверен. Искин впервые за долгие годы снова ищет и не находит причины. Я бы сказал, что он в замешательстве. Хантер – первый человек вне системы. И Орден не может решить, что с ним делать. Убить или беречь. И при этом Орден, кажется, не может удержать его в фокусе внимания. Как будто наш хантер соскользнул в параллельное измерение. Он вроде бы здесь. Для нас с собой он однозначно здесь. Мы не видим его особенностей. А для Искина мистер Портер неожиданно стал мнимой единицей, учитывать которую практически невозможно.

Франц с улыбкой, едва заметной на его круглом лице, наблюдал за Костой. Коста думает, что никто не знает о его договоре с Орденом. Никто, кроме Франца. Орден не в состоянии утаить от Франца свои отношения с Костой. Орден предложил Косте вирт. В обмен на небольшую услугу. И Коста, непреклонный и ненавидящий все на свете, пошел на сделку. Потому что в его виртуальной вселенной Орден создал модель Лоры. Абсолютную ее копию. Франц тайком наблюдал за Костой и виртуальной Лорой, поражаясь, насколько сложной может быть модель реального человека. Орден скопировал не только ее внешность, голос, манеру поведения. Нет, он настолько глубоко воспроизвел Лору, что Лора в вирте и Лора в реальности стали неразличимы. И виртуальная Лора, так же как реальная, игнорировала Косту. Всякий раз по-разному. Она унижала его. Примерно так же, как реальная Лора унижала реального Косту. Почему Искин не сделал ее более покладистой? Почему не сделал ее влюбленной в Косту? Наверное, Искин знал Косту лучше, чем Коста знал себя. Поэтому Коста залип в вирте. Попал в паутину Искина и уже не выпутается. И еще. Франц знал, что пообещал Коста Ордену. Знал о предательстве.