Судья Оффенбах в молодости был неплохим фехтовальщиком. Несмотря на свою полноту и даже некоторую тучность, со шпагой в руках он легко побеждал юнкеров Корпуса и даже дважды дрался на дуэлях, о чем с удовольствием вспоминал за бокалом вина в кругу близких. Огнестрельное оружие судья в доме не держал, но пара отличных шпаг висели в его рабочем кабинете на стене. Когда Шухер и его банда вломились в дом, судья, взобравшись на стул, пытался снять одну из шпаг со стены. Крепление не поддавалось, изящный венский стул под судьей раскачивался и предупреждающе скрипел. Судья был невысокого роста, с возрастом его «некоторая тучность» изрядно увеличилась.
Шухер шел по дому, постукивая дубинкой по стенам, в гостиной снес с буфета древнюю хрустальную вазу и захохотал. У Шухера была любимая дубинка отполированная его рукой, с кожаной петлей на рукояти и стальным навершием. Длиной чуть больше локтя, она поломала немало костей. Это было любимое его оружие. «Ножики для мальчиков» — любил приговаривать Шухер, выходя в уличных сварах против любого холодного оружия со своей любимицей. Он обращался с дубинкой виртуозно.
Застав судью на стуле, тянущего из ножен шпагу на стене, Шухер захохотал:
— Ножики для мальчиков, твоя честь! Лучше иди сюда и снимай штанишки, папа Шухер будет тебя наказывать.
Шухер, смеясь, подходил к пыхтящему судье. Шухер не спешил. Это его время. Толстяк-судья достаточно поиздевался над ним когда-то в суде. Теперь его очередь.
Судья в отчаянии повис на скрещенных шпагах всем своим немаленьким весом и и крепеж не выдержал. Судья с грохотом упал со стула, по дороге зацепив высокий напольный торшер. Однако поднявшись, он повернулся к Шухеру со шпагой в руках. Шухер все еще смеясь, сделал шаг вперед и с трудом отскочил, едва избежав рубящего удара. Судья пытался отдышаться. Смешная пижама была совсем непохожа на черную судейскую мантию, но шпагу он держал твердо. И главное, что удивило Шухера, судья совсем не выглядел испуганным.
Шухер взмахнул дубинкой, отбивая шпагу, и рванулся вперед. Почти дотянулся до судьи рукой, опуская дубинку на его голову. Но промахнулся. Выругался, снова прыгнул и опять промахнулся. Толстяк-судья легко уходил в сторону от его атак, и полоснул шпагой по левому бедру Шухара. Порез был неглубокий, но кровь тут же залила штанину.
— Ах ты старый жирный ублюдок, — заревел Шухер, теряя голову. Еще два выпада, которые судья легко отбил и снова порез, на этот раз через все лицо. Шухер швырнул в судью стул и бросился в новую атаку. Стул ударил судью в плечо. Теряя равновесие, судья ухватился левой рукой за массивный стол, и, падая, успел выставить перед собой шпагу. Шухер с разбегу наткнулся на острие, и клинок, не встретив сопротивления, вошел ему в живот. Судья поднялся, вырвал шпагу из тела бандита и развернулся к дверям, где уже стояли двое подручных Шухера.
Смешной толстяк взмахнул шпагой и брызги крови, разлетелись по комнате, попав и на его нежно васильковую пижаму:
— Смелее, господа, — крикнул он громилам и пошел им навстречу, но те переглянулись, попятились и побежали из дома. В городе сегодня хватало домов, где можно было разжиться без всякого риска. А Шухер? Что Шухер? Брат он им что-ли? Сам виноват.
Судья не пытался догнать их. Бег никогда не был его сильной стороной, особенно после пятидесяти. Остановившись на лестнице, судья решил, что при сложившихся обстоятельствах, не мешало бы сменить пижаму на что-то более подходящее.
Через час, свежевыбритый судья в черном, слегка жмущем в талии сюртуке, со шпагой на перевязи, появился на улице, ведущей к ратуше. Где же еще джентльмену его положения узнавать новости?
Толпа на улицах города. Успевший где-то найти выпивку сброд. Звон разбитых витрин, ругань, драки. Город взбесился. Сошел с ума. Епископ кажется спустил с цепи зверя, которого не сможет удержать. Колокола собора не умолкали…
У ратуши судья остановился. Ратуша была разгромлен. По слухам, которые сновали в толпе, быстрые и безликие словно карманники, бургомистра или повесили, или сбросили из окна на мостовую.
Судья Оффенбах не был трусом. У него была репутация честного и неподкупного человека. Его уважали. Может быть, поэтому он еще был жив. Пьяные бунтовщики рыскали по улицам в поисках жертв, и любой аристократ становился их целью. Говорили, что Корпус заперся в казармах, а толпа штурмует фабрику, чтобы раздобыть оружие и разобраться с солдатами. Соборная милиция бесчинствовала. Судья слышал, рассказ горничной из дома Хольцев, куда эти, разумеется, пьяные защитники порядка вломились. Милиционеры убили хозяина, а потом изнасиловали двух его дочерей. Горничная спряталась в заколоченном погребе и ее просто не нашли.
Долго оставаться у ратуши было нельзя, но судья Оффенбах понял это слишком поздно.
— Это же судья! Ваша честь! — раздалось у него за спиной и тут же сильный удар в грудь сбил его с ног.
— Старый толстяк пришел к своему другу бургомистру!
Судья пытался встать, но кто-то наступил ему на руку, еще кто-то двинул ногой под ребра и началось… Его били. Ногами и чем придется. Он закрывал голову руками, пытался сжаться в комок, но пухлое его тело было слишком легкой мишенью. Толпа любит бить того, кто упал. Шпага, звание и репутация — все это не имело значения. Скорее всего, те, кто глумились и топтали его даже не знали, кого именно они убивают. Толпа — это монстр у которого тысяча ног.
Каким-то чудом судья не потерял сознание и был жив, когда раздались выстрелы. Толпа перед ратушей рассеялась. Вокруг судьи никого не осталось. Он поднял голову. Через площадь к ратуше бежали несколько солдат. Штыками и прикладами винтовок отбивались они от преследователей. Огромных размеров мясник с топором бросился на споткнувшегося юнкера, совсем мальчишку, и рубанул, словно тушу мяса на своей колодке. Юнкер закричал, по-детски пронзительно, правая рука его, которой он закрылся от удара упала на мостовую. Капрал, которого судья помнил, но не знал по имени, штыком с разбегу распорол мяснику брюхо. Судья закрыл глаза, его затошнило. То, что происходило на улицах его города, было похоже на сон. На бредовый кошмар.
Судья с трудом поднялся на ноги. Его шатало, шпага до сих пор болталась у пояса, но он забыл о ней. Он захромал маленькими кривыми улочками позади ратуши, подальше от этого ужаса. Его ум отказывался анализировать, делать выводы, думать о будущем. Перед глазами стоял мясник, поднимающий свой огромный топор и мальчик-юнкер, который вполне мог вчера покупать у этого мясника что-нибудь по поручению матери... «Дальше, дальше, дальше», — твердил он сам себе и кружил по переулкам, не узнавая их, не узнавая Города. «Это сон. Кошмар. Я проснусь и ничего…», он шел, опираясь на стены, шарахаясь от прохожих, а они бежали от него, увидев безумного вооруженного старика.
— Ваша честь! — услышал он крик позади и выхватил шпагу. Теперь. Его не свалить. Пусть приходят со своими топорами…
— Ваша честь, это я, Крамер, Густав Кремер, ваша честь… я на Фабрике у доктора Герхарда за врача. Что с вами, ваша честь?
Судья опустил шпагу. Перед ним действительно стоял Густав Крамер. Без топора. У него был арбалет, но за спиной.
— Густав, да… я совсем заблудился. Я помню тебя…
— Ваша честь, вы в крови, что с вами приключилось? Да, к черту… идемте со мной.
— Куда, Густав, мне больше некуда идти…
— На бронепоезд, ваша честь, бежим, а то опоздаем. Доктор Герхард сказал, что ждет ровно час, а у меня нет часов…
Густав подхватил окровавленного судью под руку, и они заспешили куда-то уже совершенно неизвестными судье переулками и пустырями.
— Моя матушка, ваша честь, Вы помните ее? Она отказалась идти со мной… Понимаете? Сказала, что никуда не пойдет, что преподобный обещал в городе царство Христово, — Густав рассказывал на бегу, а судья задыхался и пытался вспомнить его матушку. Шпага билась в ногах, мешала, но все это неважно. Важно, что есть цель. Есть куда спешить.
Они выбежали на древние рельсы. Впереди стоял бронепоезд. Громадный и мощный, черный и сверкающий на солнце, с хищным решетчатым клином, выдающимся вперед.
— Не ушли, дождались, слава богу, успели, — невпопад частил Густав, и судья тоже почувствовал, что они успели. Вот только куда?
О проекте
О подписке
Другие проекты