– Я ничего не натворила, тетя! – с вызовом ответила Капа. – Я на Север еду!

– Какой еще Север? – усмехнулась Лида. – Тебе сколько лет? Девять?

– Десять, и что?!

– А то, что в твоем возрасте нужно быть примерной девочкой, хорошо учиться и слушать старших! Поняла!

– Фу, какая скука! – махнула ложкой Капа и погрузила ее в студенистое содержимое консервной банки. От витающих по плацкартному вагону запахов жареной курицы, вареных яиц и этой тушенки, стоявшей прямо перед ней, разыгрался аппетит.

Вокруг все неодобрительно зашумели.

– Лидка, перестань! Она всего лишь девочка!

– Дай поесть ребенку!

– Лодочкина, успокойся!

Ложка в руке Капы замерла на полпути ко рту. В голове мелькнули нежный образ Валери со стриженными волосами и ее горькие слова: «Видишь? Лодочкина постаралась. Выловила меня одну и волосы остригла…»

Лида нахохлилась и демонстративно отвернулась к окну. Тут вскочил второй парень, с большими глазами и соломенными вихрами, чем-то отдаленно напоминающий поэта Есенина. Он замахал руками, призывая к тишине.

– Ребята, ребята! Я только что стих сочинил про Капу!

Все захлопали.

Курносая Лена склонилась к уху Капы и шепнула уважительно:

– Это Родька Золотухин. Наш поэт!

Родька выпятил грудь колесом, вытянул к потолку руку и с чувством, четко артикулируя, продекламировал:

Да! Ей всего лишь десять! И что?!

Храбрее ее не найти!

Пусть впереди трудностей – сто!

Она не свернет с пути!

Полярные ночи, роза ветров,

Замерзшая шхуна во льду,

И красные стяги средь белых снегов,

Трепещущие на ветру!

И стрелка компа́са зовет туда,

В пугающий мрак мерзлоты,

Куда не ступала ничья нога,

Где первая будешь ты!

И пусть тебе десять пока, и что?

Удобное время не ждешь!

Ты гордо идешь, утопая в снегу,

И нас за собою зовешь!

Золотухин стоял с закрытыми глазами и в молчаливой гордости, словно в одиночку пересек глобус с Северного до Южного полюса. А со всех сторон уже неслось восторженное, сопровождаемое аплодисментами:

– Браво, Родион!

– Замечательно, Золотухин!

– Родик, сыпь еще!

Капа засмеялась с полным ртом. Ей еще никто и никогда не посвящал стихи, и поэтому было особенно приятно.

Родион приложил руку к груди, тряхнул в кивке соломенными кудрями и сел. Но тут подскочила Лида и с силой забарабанила по стеклу.

– Товарищ милиционер! Товарищ милиционер! – крикнула она проплывающей за окном синей фуражке с красным кантом. – Тут девочка без родителей! На Север собралась!

– Сейчас зайдем! Держите ее! – ответила фуражка.

Лида победоносно посмотрела на Капу.

– Сейчас с тобой разберутся.

– Зачем, Лида?! – осуждающе спросила курносая Лена.

– Лодочкина, ну ты прям вообще…, – грустно покачал головой поэт Золотухин.

– Не по-товарищески это! – неодобрительно поддакнул темноглазый Костя.

Но Капа времени на сантименты не тратила – она действовала. Схватила со стола измазанный тушенкой нож и набросилась на Лиду. Оттянула толстую косу и быстро перепилила ее. Девушка взвизгнула от неожиданности и попыталась схватить малолетнюю нахалку, но Капа отпрыгнула в сторону и швырнула роскошную косу ей на колени, а нож – на стол.

«Это тебе за Валери! Побрить бы тебя под Котовского, да времени нет!», – мстительно подумала Капа. Повернулась к изумленным Косте, Родьке и Лене.

– Спасибо за все! Мне пора!

Выскочила в проход и тут же заглянула обратно. Вытянула руку и показала Родиону поднятый вверх большой палец.

– Золотухин, стихи – во! Спасибо!

Золотухин заулыбался, но Капа этого уже не видела – она бежала, спотыкаясь о корзины и тюки, и сопровождаемая громким криком милиционера, идущего по проходу.

– Стой!

«Сам дурак!», – мысленно огрызнулась она и распахнула дверь тамбура. Замерла, увидев поднимающегося в вагон второго милиционера. Отсчет шел буквально на секунды – еще немного, и милиционер поднимется в вагон, отрезав пути к отступлению. Капа отпрыгнула к противоположной закрытой двери тамбура и, разбежавшись, оттолкнулась от железного пола, одновременно вытягивая перед собой руки. Ее худенькое тело удачно миновало синюю милицейскую фуражку и вылетело из вагона.

Прямо на соседние пути, освещенные прожектором надвигающегося поезда.

Протяжный гудок.

Пронзительный свист обходчика.

И его испуганный вопль:

– Да ты что, оглашенная, что ли?! Прямо под поезд!

Капа перевалилась через рельсы, и через секунду в полуметре от нее загрохотали колеса проносящегося состава. Быстро справившись с испугом и превозмогая боль в ушибленной коленке, вскочила и побежала к товарным вагонам.

***

У Приходько чуть сердце не выскочило при виде поезда, с бешеной скоростью надвигающегося на девчонку. Закричал во всю мощь легких, но крик потонул в отрывистом гудке и стуке колес. Тогда он сделал то, что, наверное, сделал бы каждый осознающий свое бессилие исправить ситуацию – он закрыл глаза. И держал их закрытыми, чувствуя гулко пульсирующую в висках кровь и противную дрожь в коленках. Китель мгновенно прилип от холодного пота к спине, а руки налились слабостью. Ветер пронесшегося мимо состава стих, растворился в ночном воздухе грохот колес, а он все стоял, не решаясь открыть глаза.

– Вот чертовка! – услышал он крик станционного обходчика Савельича.

– Что там, Савельич?! – спросил сержант.

– Убёгла, чертовка! – с невероятным облегчением в голосе отозвался обходчик. – Думал, ей кранты!

Приходько разлепил веки: рельсы были чистыми, лишь немного подрагивали от вибрации удаляющегося поезда.

Приходько выдохнул и широко улыбнулся.

– Микола, а ты какого черта улыбаешься?! – сварливо поинтересовался подошедший Савельич. – У тебя тут не пойми что творится, а ты харю тянешь!

– Разберемся! – сержант вернул строгость на лицо. – Куда она побежала?

– Туда! – махнул рукой Савельич в сторону старого паровоза с прицепленными товарными вагонами.

Приходько побежал в указанном направлении, а Савельич, неодобрительно покачав головой, стукнул молотком по буксе пассажирского вагона – того самого, из которого две минуты назад выпрыгнула эта сумасшедшая. Прислушался к звону, усмехнулся и перешел к следующей колесной паре.

Тук!

Дзинь!

– Нормалёк!

***

Приходько сразу же увидел ее, карабкающуюся на крышу грузового вагона. Пригибаясь и стараясь не хрустеть гравием, подбежал и крикнул злорадно:

– Я тебя вижу!

Девчонка замерла, крепче сжала худыми руками скобы лестницы и посмотрела вниз.

– Я тебя тоже! – нахально ответила она.

– Слезай! – сержант притопнул, что, в его понимании, несомненно, должно было образумить малолетнюю нарушительницу спокойного вокзального уклада.

Но девчонка уже залезла на крышу и побежала. Приходько рванул вдоль состава, не упуская худенькую фигурку из виду, а навстречу уже неслись две фигуры в синих кителях.

Приходько показал пальцем вверх, оба остановились и задрали головы, придерживая фуражки. Один нырнул под сцепку, пролезая на другую сторону, а второй вставил свисток в рот и пронзительно свистнул. Но фигурка продолжала нестись, лихо перепрыгивая с вагона на вагон.

– Беги к концу поезда! – приказал сержант милиционеру, а сам уцепился за металлические скобы, вколоченные в деревянную обшивку. Несколько сильных движений – и вот он уже наверху. Понесся следом, громко топоча и протяжно ухая, преодолевая пустоты между вагонами.

Девчонка добежала до конца состава и развернулась, чтобы слезть. Посмотрела на приближающегося милиционера и, к его великому возмущению, показала фигу. Издевательски хохотнув, исчезла из виду. И почти сразу же внизу раздались ее отчаянный визг и довольный басистый крик:

– Ага! Попалась!

Приходько ускорился, подбежал к краю и увидел отчаянно брыкающуюся девчонку в руках милиционера.

– Ну, чистый волчонок! Не удержу! – кричал милиционер. Приходько, несмотря на свою внушительную комплекцию, проворно спустился и кинулся на помощь коллеге, который уже успел потерять фуражку и получить в ухо.

– Не удержу, Микола! – хрипел из последних сил милиционер.

Приходько попытался ухватить ее за ноги, но она с таким остервенением сопротивлялась, что в руках остались лишь тапочки. В следующий момент не совсем чистая пятка угодила ему точно в глаз.

Звезды, сине-красно-белые, вспыхнули и закружили в бешеном хороводе.

Сержант осел и схватился за подбитый глаз. К счастью, к ним уже бежал третий сотрудник станционной милиции. Втроем кое-как скрутили нарушительницу и доставили в отдел.

***

– Фамилия, имя, отчество, – ручка замерла над журналом учета задержанных.

– Анна Аркадьевна Каренина, – буркнула Капа и отвернулась.

Дежурный офицер отложил ручку и хлопнул по журналу.

– Ты мне тут шутки шутить будешь?! Анна Каренина, ага! С какой целью оказалась на платформе?!

Капа улыбнулась.

– А что еще Каренина могла делать на платформе?

– Роман читала? – недоверчиво прищурился милиционер. – Не слишком рано?

– Читала, – со вздохом ответила она. – Да-с-с.

Капа соврала: роман, взятый в детдомовской библиотеке, она не осилила – в силу возраста, наверное. Сдалась на третьей странице, так ничего не поняв, но все-таки поинтересовалась у воспитателей насчет краткого содержания. Трагичный уход Анны, конечно, потряс до глубины души, поэтому Капа дала себе слово обязательно прочитать роман позже и самой выяснить, что же заставило главную героиню поступить так, как она поступила…

Лейтенант еще раз бросил в нее недоверчивый взгляд и неожиданно засмеялся, и смех его был настолько усталым и совсем незлобивым, что у Капы дрогнуло сердце. Ей вдруг стало жалко этого дяденьку в погонах, совсем молодого, но уже с такими старыми глазами, словно он ими видел такое, что не дай бог никому. Продольный шрам на правой щеке и отсутствующий мизинец на левой руке лишь подтверждали догадки.

«Наверное, был на фронте», – с сочувствием подумала Капа.

Лейтенант прекратил смеяться.

– Мы же все равно узнаем, – миролюбиво сказал он. – Детдомов у нас не так много – найдем. Утром наверняка поступит сигнал о твоем побеге.

Капа это понимала, поэтому призналась нехотя:

– Градова Капитолина Алексеевна. 10 лет. Детский дом номер 5.

– Ну, вот видишь. А то – Каренина! – удовлетворенно сказал дежурный и сделал запись в журнале. – Что делала на вокзале? Почему скрывалась от милиции?

– Искала поезд до Севера, – пожала плечами девочка.

– Зачем?

– Решила покорить Северный полюс, – ответила она и добавила с вызовом. – Имею право!

– Северный полюс?! – лейтенант аж привстал.

– Ага, – грустно подтвердила она, понимая, что Север ее уже не дождется, а вот грязные кастрюли и закопченные казанки в детдомовской столовой – вполне.

Через час за ней пришел воспитатель Ефим Никанорович. Он забрал Капу и пообещал, что руководство детского дома сделает все возможное, чтобы подобные случаи не повторились. На прощание пожал руку сержанту Приходько, сверкавшему свежим синяком, и вместе с воспитанницей вышел за дверь.

Она медленно шла по темной улице и тоскливо слушала нравоучения о том, насколько вероломно ее вопиющее поведение и неслыханной дерзости проступок подрывают устои советского общества. И что-то там еще про ее аморальный моральный облик…

***

Капа лежала и смотрела в потолок, на котором в причудливом танце мелькали тени деревьев. В попытке уснуть начала считать баранов:

– Раз баран, два баран, три баран…

Закрыла глаза, продолжая шевелить губами. Наверное, ей бы даже удалось уснуть, если бы в коридоре не поднялся странный шум, топот ног и беспокойные голоса.

Капа открыла глаза и минуту лежала прислушиваясь. Голоса она узнала без труда: требовательный – старшего воспитателя Зинаиды Аркадьевны, грубоватый басок – дяди Феди, а ровный и обстоятельный принадлежал Никанорычу. Слов было не разобрать, но по общей повышенной интонации стало понятно: что-то случилось.

Капа рывком откинула одеяло, сунула ноги в тапочки и украдкой подкралась к выходу. Прислонила ухо к обшарпанному полотну некогда красивой резной двери и затаила дыхание.

– Никто из мальчиков ничего не знает, – сказала Зинаида Аркадьевна.

– Ага, так они тебе и сказали! – фыркнул дядя Федя. – Да и я тоже хорош – думал, собака какая в кустах шебаршит, а туточки вон оно что… Эх, растуды его в бока! Есть у меня мысля профилактическая, могу поделиться, ежели интерес есть.

– Любопытно послушать, – поддержал Никанорыч.

– А что туточки слушать-то?! Поймать сопляка и выпороть как следует! Вот такая моя мысля! А что вы на меня так смотрите?!

– Федор Иванович, мне непонятна ваша позиция, – строго сказал Никанорыч. – Градову вы всегда защищаете, а почему к Семенову такое отношение?

– Ну, Капка – это Капка! – философски изрек дядя Федя. – Капка – это характер! А ваш Семенов – кисель сопливый! Я вообще в толк не возьму, как он сбежать решился? Наверное, двадцать раз в штаны навалил перед этим!

– Федор Иванович! – в один голос упрекнули Зинаида Аркадьевна и Никанорыч.

– А что Федор Иванович?! Я уже шестьдесят пять годочков Федор Иванович! И говорю, как есть: Семенов ваш этот – трус и размазня! А Градову вы не трожьте!

– Ну, это не мы решаем… – со вздохом ответил Никанорыч. – Руководство утром приедет, а там посмотрим… Зинаида Аркадьевна, покажите мне тумбочку Семенова.

Шаги и голоса стали удаляться.

Капа минуту стояла в задумчивости.

Значит, Семенов сбежал… Интересно, куда…

«В Ташкент! – пронзила догадка. – Вокзал!»

Капа подбежала к своей кровати, молниеносно напялила платье и осторожно приоткрыла дверь. Голоса доносились из левого крыла, там, где спали мальчики. Капа на цыпочках подкралась к лестнице, сбежала по ступенькам и толкнула широкие двери. Но они были, как и положено, заперты.

Черт! Опять прыгать из окна?

Все окна первого этажа, хоть и были красивыми и витражными, имели один большой недостаток – они были глухими, поэтому ей пришлось подняться по лестнице и повторить прыжок со второго этажа. Оказавшись на земле и чуть не вскрикнув от боли в коленке, она пересекла двор и втиснулась в тайный лаз в заборе.

А на сереющем в предрассветной дымке небе уже таяли звезды. Капа поежилась от моросящего дождя и побежала по улице в сторону вокзала. Она бежала знакомым маршрутом, будучи не совсем уверенной, что именно таким путем двигался Семенов. Хотя, тут все дороги ведут на вокзал, без разницы, куда ты направляешься: в суровую Арктику или ласковый Ташкент.

Через десять минут вдали показалась знакомая вокзальная башенка с часами, и Капа, превозмогая боль в коленке, прибавила ходу.

Волновала ли ее судьба Семенова? Наверное, да. Пусть он доносчик и жадина, но все-таки свой, детдомовский. Насколько она знала, Семенов не был круглым сиротой, точнее – никто не знал, где его родители и живы ли вообще. Его, совсем еще младенцем, нашли у ворот детского дома холодным январем 1941 года, нарекли Вячеславом, фамилию дали обычную, распространенную – Семенов.

Капа была совсем не против, если бы он добрался до Ташкента и катался там на своем ослике по бахче, но только уверенности в том, что он вообще туда доберется, а не сгинет по пути в силу своей непрактичности и слабого характера, – не было. А еще, Капа чувствовала ответственность и даже вину: это именно она своим побегом подала пример – сам бы он вряд ли додумался. И еще, она его жалела. В отличие от него Капа помнила своих родителей: высокого отца с натруженными сильными руками и мать, худенькую и светловолосую, с тихим голосом. Оба работали на трубном заводе, там же и погибли во время бомбежки. А ее, совсем маленькую, сначала отправили в детский дом, а потом и вовсе эвакуировали из Ленинграда. Так она оказалась здесь, среди таких же детей войны.

Капа перелезла через вокзальный забор и оглянулась. Надо как-то незаметно проникнуть в здание и посмотреть расписание поездов на Ташкент. Главное – не нарваться на Приходько.

Она уже приготовилась преодолеть насыпь и спуститься к путям, как вдруг услышала чей-то плач. Где-то совсем недалеко.

– Кто здесь?! – громким шепотом спросила она, всматриваясь в темные кусты. Хныканье усилилось.

Тропа из примятой травы вела в густые заросли, Капа сделала несколько шагов и наткнулась на валяющийся игрушечный самолет.

– Семенов! – громко позвала она. – Ты?!

– Капка-а-а-а! – хныканье переросло в вой. – Капка-а-а, я ногу подвернул! У-у-у-у!

Капа раздвинула кусты: Семенов сидел у дерева, обнимая ногу и выл. Слезы катились по его смуглому лицу, смешиваясь с каплями усилившегося дождя.

– Капка-а-а!

Она присела рядом, задрала его штанину и увидела синюю ногу.

– Как?!

– Через забор перелеза-а-ал! Капка-а-а!

– Да не реви ты! Дай подумать! – с досадой оборвала она, лихорадочно соображая

– Думай быстрее, Капка! – совсем уж разнылся Семенов. – Знаешь, как больно-о-о?!

Капа встала и внимательно изучила забор. Тот был крепким, хоть и ржавым, с толстыми частыми прутьями и без намека на дыру.

Что делать? Идти на вокзал – так там Приходько, он, вроде, дядька добрый, но второй раз лучше не попадаться. А помочь Семенову преодолеть забор – дело совсем уж провальное.

Одни проблемы! Прав был дядя Федя – размазня этот ваш Семенов!

«Дядя Федя!», – пришла спасительная мысль.

Капа повернулась к плачущему Семенову и сказала тоном, не терпящим возражений:

– Сиди здесь и не вой, понял?! Я быстро!

Семенов что-то хотел сказать, но увидел лишь ее легкую фигурку, перемахнувшую через забор.

В который раз за сегодняшнюю ночь Капа бежала по одному и тому же маршруту. Через десять минут она уже влезла в дыру в заборе и кинулась к кочегарке. Распахнула покосившуюся дверь – к счастью, дядя Федя был на месте. Сидел за обшарпанным столом и крутил ручку приемника.

– Капа, ты чего здесь, а?!

– Дядя Федя! – Капа уселась на скамейку, пытаясь отдышаться. – Семенов!

– Что Семенов? Милиция поймала? Быстро, однако. Десять минут назад только позвонили.

Капа помотала головой и сбивчиво рассказала ему о злоключениях Семенова. Через две минуты они уже шли быстрым шагом к вокзалу под тарахтенье садовой тележки в руках дяди Феди.

– Ох уж этот Семенов! – пыхтел дядя Федя. – Даже сбежать не сумел! Ни на что не годится!

Капа шла рядом, отмалчиваясь: ей тоже похвастаться было нечем.