Мне было четыре года. Я зажала нос, отвернулась. Морозный воздух обжёг щёки ледяным огнём, и я пошла прочь, чувствуя, что сердце бьётся слишком громко, будто его тоже слышат море и птицы.

Я отошла в сторону — туда, где снег лежал чище, не запачканный кровью. И там, за торосом, меня ждали они. Два медвежонка — ещё неуклюжие, круглолапые, с пушистой шерстью, в которой искрились снежинки. Они стояли и, казалось, тоже слушали шум чаек и крики людей. Их глаза были тёмные и удивлённые, полные жизни и детской доверчивости. Один из них коротко фыркнул, а другой, наоборот, сделал шаг ко мне, словно хотел узнать, кто я и почему здесь одна.

В тот миг я почувствовала странное: будто звери понимают меня лучше, чем люди. Их присутствие успокаивало. Они были такие милые и стоя рядом со мной на задних лапах норовили лизнуть мне лицо. Всё вокруг — море, кровь, крики птиц — стало будто тише, растворилось в белизне снега.

И тогда я впервые ощутила то, что позже назову маленьким шаманским откровением.

Бабушка первой заметила, что меня нет рядом. Она тревожно осмотрелась, обернулась к женщинам, которые помогали укладывать мясо и жир, и её голос дрогнул:

— Где девочка?..

Сначала никто не придал значения — дети часто бегали по льду, прятались за торосами, играли в догонялки. Но бабушка уже знала: со мной что-то не так. Её лицо побледнело, и она громко позвала. Ответа не было.

Тогда крикнули папе. Он бросил нож, отряхнул руки о снег и поднял голову — резкий, быстрый взгляд скользнул по толпе, по льду, по линии торосов. Дедушка, стоявший чуть поодаль, сразу всё понял: глаза у него сузились, и он коротко сказал, не тратя слов:

— Идём.

Они пошли вместе — отец и дед. Взрослые мужчины, разные по возрасту, но одинаково настороженные. Отец звал меня по имени, голос его гулко разносился по пустоте, отдаваясь в торосах. Дедушка же молчал, лишь вглядывался в снег, словно мог читать на белом листе следы, которых никто больше не замечал.

И каждый шаг их был быстрым и тревожным: они знали — ребёнок один на льду, среди птиц, крови и звериных запахов. И море рядом.

Они вдруг увидели меня в обнимку с двумя белыми медвежатами и замерли, понимая, что сейчас появится медведица и, если она почувствует угрозу для своих медвежат, будет беда.

После того, как медведица с медвежатами ушли, обеих охватил восторг от моих способностей.

Я же, вспоминая сцену убийства моржа, даже спустя много лет всё ещё чувствовала это отвращение — не к крови, а к нелепости. Я всегда стремилась к порядку, к правилам, к тому, чтобы всё было на своих местах. Отвращение вызывал беспорядок, и я могла найти его даже в детской песочнице

Песочница и правила Кельэт

Я люблю песок. Он так послушен, так податлив, если с ним правильно работать. Он может быть чем угодно — мостом, городом, даже канализацией. Сегодня я пришла в песочницу, чтобы почитать. Там, в своей книжке, я всегда нахожу правильные ответы и объяснения. Буквы перевернуты, но это неважно — я просто знаю, что там написано. Это так легко.

Рядом со мной сидели две девочки. Они строили что-то, что они называли башней. Я посмотрела на их работу, и мне стало грустно. Это была не башня. Это была просто куча мокрого песка. Не было ни основания, ни формы, ни даже мысли. Я должна была это сказать. Я ведь просто говорила правду, а правду говорить — это хорошо.

— Это не башня, это просто куча песка, — сказала я.

Одна из девочек нахмурилась и назвала меня «занудой». Я не понимаю, почему. Почему они злятся на правду? Почему это мешает их игре, если я просто объясняю, как сделать лучше? Я закрыла книгу, потому что мне стало неинтересно читать, когда рядом столько беспорядка.

— Давайте построим город, — предложила я. — Настоящий. С портом, кинотеатром, библиотекой и теплицами.

Я показала им, как. Я начала чертить пальцем план на песке, продумывая каждую мелочь. Я так хотела, чтобы у нас получилось.

И тут одна из них, та, что назвала меня занудой, взяла лопатку и начала копать. Прямо по моей линии. Другая девочка спросила, почему она это делает, ведь она хотела строить замок. А та ответила, что просто захотелось помочь мне. Её голос был странным, будто она не понимала, что говорит.

Я улыбнулась. Мое сердце забилось быстрее. Я уже замечала такое. Иногда, когда я чего-то очень-очень хочу, другие люди начинают это делать. Они могут сначала сопротивляться, но потом просто берут и делают то, что я задумала. Это как... как будто моё желание само по себе становится правилом для них.

Именно это меня пугает. Я не знаю, почему это происходит.

Вдруг первая девочка бросила лопатку и убежала к своей маме, всхлипывая. — Она странная! Я не хочу играть с ней!

Я замерла. Это слово — "странная" — будто ударило меня в грудь. Оно звучало так, как будто я была чем-то неправильным, чужим. Но я ведь просто строила город. Я хотела, чтобы он был красивым, логичным, настоящим. Почему это пугает?

Мама подошла. Она посмотрела на меня так, как будто я была невидимой. Или, может, как на кого-то, кого лучше не замечать. Она слышала, как её дочка плачет. И я знаю, что она слышала другие рассказы, как и другие мамы. О том, что со мной что-то не так. Наверное, они обсуждают это между собой. Наверное, у них уже есть мнение — не обо мне, а о том, кем я должна быть. Или кем я не должна.

— Кельэт, может, ты поиграешь вон там, на качелях? — сказала она. Её голос был мягким, почти ласковым, но мне было ясно, что она хочет, чтобы я ушла. От неё, от её дочки, от песочницы. От мира, в котором я не вписываюсь.

Я не смогла ничего ответить. Слова застряли где-то внутри, как будто боялись выйти. Я просто смотрела на песок. На мой план города. Он остался таким же, как я его нарисовала — недостроенным. Как будто он знал, что его не примут. Как будто он чувствовал то же, что и я.

Я не хочу быть странной. Я просто хочу, чтобы всё было правильно. Чтобы линии сходились, чтобы дома стояли там, где им положено. Чтобы мир был понятным. Но кажется, я никогда не пойму, почему правильные вещи пугают людей. Почему порядок вызывает тревогу. И кажется, люди никогда не поймут, почему я такая, какая есть. Почему я думаю иначе. Почему я чувствую иначе.

Одиночество. Вот что я чувствовала, глядя на свой несостоявшийся город. Он был отражением меня — недостроенным, непонятым, оставленным. Каждая линия в песке казалась мне не просто чертой — она была попыткой сказать миру: «Я есть». Но мир не слушал. Он отворачивался, как мама той девочки, как сама девочка, как все, кто проходил мимо, не замечая.

Иногда мне кажется, что я — как этот город. Слишком сложная, чтобы быть понятной, слишком тихая, чтобы быть услышанной. Я строю, рисую, мечтаю, но всё это остаётся внутри, как будто заперто за стеклом, через которое никто не смотрит. Я не знаю, что именно делает меня чужой. Я просто знаю, что это чувствуется, как холод, который не уходит даже в солнечный день.

И всё же, в этом городе была надежда. Маленькая, тихая. Может быть, когда-нибудь кто-то захочет построить его вместе со мной. Но с каждым днём эта надежда становится всё более хрупкой, как песчинка, которую легко уносит ветер. Я боюсь, что однажды она исчезнет совсем. И тогда мой город останется не просто недостроенным — он станет забытым. Как и я.

Взгляд воспитательницы Хадри

Я сидела в песке. Мой город так и остался недостроенным. Я смотрела на чертежи, которые нарисовала пальцем — с портом, кинотеатром, библиотекой и теплицами, всё было так правильно и логично. Но никто не захотел играть. Одна девочка убежала, другая стояла в стороне, как статуя. Я не понимаю, почему всё так.

Вдруг рядом появился кто-то новый. Воспитательница. Я уже видела её, она новая. Её зовут Хадри. Она подошла, присела рядом со мной. На её лице не было той настороженности, которая была у мамы той плачущей девочки. Я почувствовала, что она не боится. Это было очень непривычно.

— Привет, Кельэт. «Что ты строишь?» —спросила она.

Я ответила, не отрывая взгляда от песка. Мне было всё равно, что она подумает. Я уже знала, что взрослые считают меня странной.

— Это город. С портом, кинотеатром, библиотекой и теплицами... Но они не хотят играть.

Хадри посмотрела на ту девочку, которая стояла в стороне. Она тихо позвала её по имени. Та вздрогнула, будто проснулась. Хадри спросила, в порядке ли она. Девочка ответила, что просто "хотела помочь".

Её голос звучал так, будто она не понимала, что только что произошло.

Хадри снова посмотрела на меня. В её глазах не было ни страха, ни гнева. Только спокойствие и... что-то ещё. Что-то, чего я не могла понять. Я не знала, что она думает, потому что обычно я просто знаю, что думают люди. Она была как закрытая книга.

Я задала вопрос, который давно ждал ответа. Он был простым, но почему-то всегда оставался невысказанным. — Ты не боишься меня? — спросила я тихо.

Хадри улыбнулась. Она не испугалась. — Нет. Я думаю, ты очень умная. Просто иногда нужно научиться быть понятной. Даже если ты знаешь больше — важно, чтобы другие чувствовали себя рядом с тобой спокойно.

Её слова были для меня как будто я наконец-то смогла прочитать неперевёрнутую книгу. Страницы, которые раньше казались бессмысленными, вдруг сложились в ясный текст. Она назвала меня умной, а не странной. Это было как вдох — лёгкий, свободный, настоящий. Она сказала, что проблема не во мне, а в том, как я объясняю. Что нужно научиться делать так, чтобы другим было спокойно.

Я кивнула. Это было что-то новое. Что-то, что я смогла понять. И это понимание не было болезненным — оно было как тёплый луч, пробившийся сквозь облака. Оно не обжигало, не требовало жертвы. Оно просто было — мягкое, живое, настоящее. Возможно, я не так уж и сломана. Возможно, я просто должна научиться новым правилам. И, кажется, Хадри готова научить меня им.

Я почувствовала, что у меня появился союзник. Кто-то, кто не боится моей тишины, моих странных мыслей, моих недостроенных городов. Впервые за долгое время я почувствовала не одиночество, а что-то вроде надежды. Но даже больше — я почувствовала радость. Радость от того, что кто-то увидел меня не как загадку, которую нужно избегать, а как человека, с которым можно говорить. Радость от того, что я могу меняться, не теряя себя. Что понимание — это не отказ от своей сути, а мост между мирами. И, может быть, я смогу построить этот мост. Не одна.

Эта радость была тихой, почти незаметной, но она заполняла меня, как вода заполняет сосуд. Я чувствовала, как внутри что-то расправляется, как будто я долго была сжата, свернута, спрятана — и теперь могу дышать. Мне не нужно было притворяться. Не нужно было быть удобной. Я могла быть собой — и всё равно быть рядом с кем-то. Это было как открытие нового цвета, которого раньше не существовало в моей палитре.

Хадри не просто поняла меня — она дала мне пространство, в котором я могла быть понятой. И это было самым ценным. Потому что, может быть, именно в таких пространствах рождается дружба. Не из одинаковости, а из желания понять. И я вдруг поняла: я хочу учиться. Я хочу говорить. Я хочу строить. И теперь — я знаю, что это возможно. Но больше всего — я хочу учиться управлять своим даром. Тем, что делает меня другой. Тем, что раньше казался мне причиной одиночества, а теперь — может стать мостом к другим. Я не хочу прятать его, не хочу бояться, что он оттолкнёт. Я хочу понять, как использовать его так, чтобы он не пугал, а помогал. Чтобы он стал не стеной, а дверью.

Это было как пробуждение. Как будто я долго жила в тени собственного дара, не понимая, как с ним быть. А теперь — впервые — я увидела, что он может быть не бременем, а силой. Если я научусь. Если я не испугаюсь. Если рядом будет кто-то, кто не отвернётся.

И Хадри была рядом. Она не просто поняла меня — она дала мне веру в то, что я могу быть понятой. И это было самым важным. Потому что, может быть, именно с этого начинается настоящая дружба: с желания понять и быть рядом, даже если ты не такой, как все.

Желание, которое я удержала

Солнце садится, и площадка пустеет. Осталась только я и одна девочка, Найко. Она играет с куклой. Её движения спокойные, и она не выглядит так, будто ей страшно. Мне так хочется, чтобы она подошла. Я хочу подружиться.

Я чувствую, как внутри меня нарастает знакомое ощущение. Оно похоже на тепло, которое собирается в животе. Я знаю, что это моё желание, и оно становится очень, очень громким. Оно шепчет: "Пусть она подойдёт. Пусть сядет рядом. Пусть скажет, что хочет играть со мной."

Но я вспоминаю.

Я вспоминаю мальчика с мячом. Он подошёл, протянул мне мяч, а потом заплакал. Я не понимала, почему. Он не хотел его мне давать, я видела это, но всё равно сделал. А потом, недавно, та девочка в песочнице. Она просто замерла, как будто её кто-то остановил.

И тогда я понимаю: воспоминания возвращаются не случайно. Они словно проверяют меня — слышу ли я других, вижу ли их боль, могу ли принять отказ, как и согласие. Я вспоминаю не только их лица, но и свои чувства: растерянность, вину, желание всё исправить. Эти воспоминания — как зеркало. Они шепчут, что каждый мой выбор — это тоже игра, только настоящая, где есть не только радость, но и чужая хрупкость.

Это я. Это делает моё желание.

Я сжала пальцы. Я почувствовала, как сила собирается в них. Мне так хочется, чтобы Найко подошла, чтобы я не была одна. Но я не могу. Я не хочу сделать её марионеткой.

Я закрыла глаза и глубоко-глубоко вдохнула. Я сделала то, что никогда не делала раньше. Я остановила себя.

— Я не буду хотеть этого слишком сильно, — прошептала я. — Я просто подожду. Если она сама захочет — это будет по-настоящему. Я знала: это трудно. Но только так можно узнать правду.

Я открыла глаза и наблюдала за ней. Прошла минута. Ничего не изменилось. Она не подошла. Мне стало немного грустно. Я хотела, чтобы она подошла, но теперь знала, что она сделала свой выбор. Впервые я почувствовала не разочарование, а странное облегчение.

А потом произошло чудо. Она посмотрела на меня и подошла сама. Не потому, что я этого хотела, а потому, что заметила книгу в моих руках. — Привет! Ты читаешь? А мне мама читала про динозавров!» — сказала она.

Я улыбнулась. Это было самое настоящее "привет", которое я когда-либо слышала. Я не заставила её. Я дала ей выбор, и она выбрала подойти. И теперь я знаю: настоящая дружба — это не магия, а просто выбор. И он всегда будет лучше, чем желание, которое ты взял силой.

И в этот момент я почувствовала не только радость, но и гордость. Гордость за то, что смогла удержаться. За то, что не поддалась искушению использовать силу, как раньше. Я управляла ею — не она мной. Это было как первый шаг по тонкому канату, и я не упала. Я сохранила равновесие. Я выбрала доверие вместо контроля.

Моя магия уже не была проклятием, а силой, которой я наконец решилась довериться. Она стала инструментом, который я могу держать в руках, не боясь, что он причинит боль. Я поняла: величие — не в силе, а в умении не использовать её, когда можешь. В том, чтобы остановиться, когда можешь взять, и подождать, когда можешь заставить. И я гордилась собой. Не потому, что всё получилось, а потому, что я сделала выбор. Свой. Осознанный. Честный. И теперь я знала: я могу быть сильной — и доброй. Могу быть магом — и другом. Могу быть собой — и не быть одна.

Солнце ушло, и площадка опустела. Мы остались вдвоём с Хадри. Она сидит рядом, и от неё идёт тепло. Она протягивает мне термос с тёплым чаем, и я беру его. Тепло проходит через мои руки и расходится по телу. Рядом с ней так спокойно.

— Ты сегодня выглядишь спокойной, — говорит она. — Что-то произошло?

Я долго молчу. Я думаю о Найко. Я думаю о том, что я почувствовала, когда она не подошла. Мне было грустно, но не пусто. Я знала, что сделала что-то правильно.

— Я хотела, чтобы Найко подошла, — говорю я тихо. — Очень сильно хотела. Я знала, что, если захочу, она подойдёт. Но я не стала.

Хадри не перебивает. Она ждёт. Это так странно — она не торопит меня. Она даёт мне время, чтобы я сама нашла слова.

— Почему? — спрашивает она мягко.

Я чувствую, что это очень важный вопрос.

— Потому что тогда это не она решит, — отвечаю я. — Это буду я решать за неё. А я не хочу, чтобы они боялись меня. Я хочу, чтобы они сами хотели быть рядом.

Хадри медленно кивает. В её глазах я вижу что-то, что я не видела раньше. Это уважение.

— Это очень взрослое решение, Кельэт, — говорит она. — Ты дала ей свободу. Это значит, что ты начинаешь понимать, что такое уважение.

Свобода. Уважение. Эти слова звучат так важно.

— А если я не буду использовать это… я всё равно буду интересной? — спрашиваю я. Мне так хочется, чтобы она ответила "да".

Хадри улыбается. Она видит меня. Настоящую меня. Не ту, что умеет заставлять других.

— Ты интересная не потому, что можешь влиять. А потому, что ты думаешь, чувствуешь, читаешь, мечтаешь. Люди тянутся к тем, кто умеет быть собой — не заставляя.

В этот момент я всё понимаю. Моя сила — не в контроле, а в выборе. Выбор не заставлять. Выбор быть собой, даже если это делает меня уязвимой. И, может быть, именно этот выбор поможет мне найти настоящих друзей. Я чувствую, что становлюсь более понятной, потому что Хадри помогла мне понять саму себя.

***

Мое шаманское имя Н'эна́ӈ-э́нинэ́н

Вечером после охоты моржа и моей встречи с медвежатами, дедушка рассказал во время ужина у костра в яранге, что я подтвердила свой уникальный дар и он вместе с папой как два шамана завтра ночью проведут со мной обряд признания меня ученицей шамана и назовут мое шаманское имя. Все обрадовались, кроме Миши, который был старше меня на семь лет. Его с шести лет уже учили, но еще не признали за ним шаманские способности.

Бабушка и мама сначала читали мне чукотские сказки — про духов, про зверей и про море, а недавно я уже сама стала читать себе книжки «Мургин-друг» и «Легенды и сказки народов Чукотки».Мы с Мишей спали в моей любимой средней йоронге, где висели амулеты и маленькие резные фигурки из кости, которые сделали бабушка и дедушка. Они были очень умелые и творческие. Когда-то они помогали делать первый чукотский букварь — «Челгыкалекал»— с буквами, похожими на танцующих человечков, и потом второй, уже на кириллице. По этим книгам я выучила оба алфавита.

А мы с Мишей — посередине. Мама повесила между нами тонкий полог из неблюйя — мягкой шкуры молодых оленят. Шерсть у неё короткая, чуть шуршащая, когда касаешься рукой, и пахнет дымом и ветром.В правой йоронге спали бабушка с дедушкой, в левой — мама с папой.

Мама пришла, как всегда, «прикормить меня сном» — так мы называли это. Она сказала, что завтра меня посвятят в шаманки, и, может быть, мне больше не понадобится такое снотворное для малышей. Я пососала её грудь и сладко уснула.

Я знала, что яранга не просто дом. Это как огромная мама, у которой внутри живут дети — мы.Иногда я просыпалась ночью и слушала, как дышит наша яранга. Она живая. Когда ветер с моря давит в стены, они чуть поют — протяжно, глухо, как большая шкура зверя.

Другая — маленькая и тёплая, где спим мы. Её зовут йоронга. Она будто укутывает нас в меха и тишину.Снаружи всегда холодно, но внутри тепло. Потому что у яранги две души. Одна — холодная, большая, где стоит костёр и пахнет дымом. Там дедушка чинит упряжь, сушит парку, где-то потрескивает жирник.

Дедушка говорит, что это не беда — дым охраняет нас, не пускает злых насекомых и плохие сны.Дым от костра идёт вверх, к потолку, и выходит через круглое отверстие. Иногда ветер задувает туда, и тогда дым расползается по всей яранге, щекочет глаза, и в нём пахнет сушёной рыбой и оленьим жиром.

И я знала — пока горит жирник, наш дом не уснёт. Он слушает нас, как мы его.Я любила смотреть, как свет жирника трепещет на стенках йоронги. Бусины на амулетах блестят, будто кто-то мигает мне из темноты.

Весь следующий день суетилась вся семья, подготавливаясь к важному семейному событию. С наступлением ночи таинство началось.