Цитаты из книг автора «Дебора Харкнесс»

Вечером я задержалась на реке дотемна, и смутный силуэт на буксирной дорожке всегда маячил чуть впереди наподобие темной путеводной звезды.

Ты временам принадлежишь — не веку»,[29] — процитировала я.— «Близ тебя / Не замечаю времени», — ответил он более поздней цитатой из Мильтона.[30]

Видя, как она в танце плывет, Скажет всякий, что равных ей нет. О, плыви, королева моя! Прочь, завистники, прочь с моих глаз, Мы хотим танцевать вдвоем, Танцевать всю ночь напролет.

Видя, как она в танце плывет, Скажет всякий, что равных ей нет. О, плыви, королева моя! Прочь, завистники, прочь с моих глаз, Мы хотим танцевать вдвоем, Танцевать всю ночь напролет.   – «Прочь, завистники, прочь с моих глаз, – эхом повторил Мэтью, – мы хотим танцевать вдвоем».

В деталях художник, несмотря на весь свой талант, явно ошибся. Горло сосуда должно быть направлено вверх, а не вниз, самого же ребенка полагалось рисовать наполовину черным, наполовину белым в знак того, что это гермафродит. Философское дитя изображали с мужским

В одной ручонке у девочки серебряная роза, в другой золотая, на ногах крылышки, на длинные черные волосы падали дождем красные капли. Сделанная чернилами подпись объясняла, что это философское дитя – аллегорическое изображение важнейшей стадии в создании философского камня

Наш мир, как я полагаю, держится только на двух эмоциях. Одна – это страх, другая – желание. Так примерно и написал. О любви он не упомянул. Довольно жуткая картина – словно перетягивают канат два противоположных, но равных по силе импульса. Однако похоже на правду, в отличие от расхожего штампа «миром правит любовь». Мэтью продолжал намекать, что желание – в его случае жажда крови – способно принести в жертву все остальное.

«Тот не любил, кто сразу не влюбился»[74

– «Я есмь связующее звено – я посредничаю меж элементами, приводя их в согласие, – бормотала я немеющими губами. – Я увлажняю то, что сухо, и сушу то, что влажно, делаю твердое мягким и мягкое твердым. Я – конец, возлюбленный мой – начало. Я вмещаю в себе весь труд созидания, и все знание сокрыто во мне». Рядом со стеной что-то замерцало, – видимо, пришел поздороваться очередной призрак. Зажмурившись, я продолжала: – «Кто посмеет разлучить меня с моею любовью? Никто, ибо она крепка как смерть»

Дождя, несмотря на облака, не было – воду источала я сама. Слезы, вытекая из глаз, неимоверно разбухали и звонко плюхались на камень. С волос тоже стекала вода. Я открыла рот, потому что дышать носом из-за струящихся по лицу потоков было невозможно, и изо рта тоже хлынула соленая струйка. Сквозь водную пелену на меня смотрели Изабо с Мартой. Марта была мрачна, губы Изабо шевелились, но слова заглушал рев тысячи морских раковин. Я встала, надеясь, что потоп прекратится, – не тут-то было. «Оставьте меня, пусть вода унесет прочь меня, и мое горе, и память о Мэтью…» Попытка произнести это вызвала новый морской прилив. Я протянула руки, и тут же потекло с кончиков пальцев. Мне вспомнилась материнская рука, простертая к отцу, и напор усилился. Я утратила всякую власть над тем, что со мной творится. Внезапное появление Доменико напугало меня сильнее, чем я готова была признать; Мэтью уехал; я поклялась драться за него с неизвестным и непонятным врагом. Теперь уже ясно, что его жизнь складывается не из одних домашних радостей – камин, вино и книги. И протекает она не только в лоне семьи. Темные намеки Доменико говорили о вражде, опасностях, смерти. Я изнемогала, меня заливала вода. Изнеможение это сопровождалось каким-то странным восторгом: во мне, смертной, таилась могущественная стихия, сулившая невообразимую власть. Если отдаться на ее волю, Дианы Бишоп больше не будет. Я стану водой и буду существовать везде и нигде, избавлюсь от тела, от боли. – Прости меня, Мэтью, – пробулькала я. Шаг, который сделала ко мне Изабо, отозвался в мозгу громким треском. Я хотела предостеречь ее, но слова потонули в реве прибоя. От моих ног поднялся ветер, превращая потоп в ураган. Я воздела руки к небу, окруженная крутящимся водяным столбом. Марта схватила Изабо за локоть и что-то ей втолковывала. Та пыталась вырваться, по губам было видно, что она говорит «нет», но Марта не уступала. Изабо покорилась и вдруг запела – завораживая, призывая, возвращая меня в этот мир. Ветер начал стихать: бешено рвавшийся с флагштока штандарт де Клермонов снова едва колыхался. Неистовые потоки, бьющие из пальцев, превратились сначала в реки, потом в слабые ручейки и наконец иссякли.