В здании оставались только декан, Вышеславский и некоторое преподаватели. Все они были склонны засиживаться допоздна. Но вот в дверях показался Рихтер, а через полчаса – Вышеславский, всё также в компании очаровательной помощницы. Последним вышел доктор: он двинулся по аллее походкой человека, которому некуда спешить, с любопытством оглядываясь по сторонам, будто бы видел эти деревья впервые в жизни.

С этой минуты здание учебного корпуса будто бы вымерло. И лишь когда совсем стемнело, по парку замелькали серые фигурки. Среди них должны быть Лена, Марфа, Нина, Лёха и Лихушкин. Но всё освещение студгородка состояло лишь в фонаре над крыльцом, так что разглядеть их во тьме было почти нереально.

– К девяти часам студентам полагается вернуться в общежитие, – заметил Проклов.

– Вы это проверяете?

– Разумеется. Я же за них головой отвечаю!

Возможно, комендант и преувеличивал свою роль в жизни студентов. Но в своих словах он был искренен – это и объясняло причину его нервозности. Он, опытный ветеран, всё-таки недоследил за своими подопечными. Русакову он приписал пренебрежение, свойственное всякому большому начальнику при виде проштрафившегося служаки, и, как человек, не лишённый гордости, стремился скрыть свою досаду тактикой ежа, выставившего свои колючки.

А тем временем на крыльце показался напарник Полищука. Он и раньше попадал в поле зрения камеры, когда выходил покурить и размять ноги после долгого сидения на посту. Теперь же он прогулялся к воротам, запер калитку, обогнул здание, совершив символический обход, после чего вернулся на место, закрыв дверь на засов.

– Дальше смотреть будете? – осведомился Полищук.

Русаков кивнул.

– Можно ускорить на максимум.

Но даже в таком режиме картинка не менялась – никакого движения ни на самом крыльце, ни в парке, ни возле общежития не наблюдалось. Конечно, качество съёмки в темноте оставляло желать лучшего. Но Русаков, привыкший не полагаться на внимание коллег и перепроверять всё самому, понял, что совершить открытие ему всё-таки не суждено.

– Итак, факт остаётся фактом: в здание вошли шестьдесят четыре человека, а вышли шестьдесят три. Поляков или человек, похожий на него, не выходил.

– Вы в этом сомневались?

– Теперь в этом убедился. Это значит, что он покинул здание каким-либо другим образом, либо находится в нём до сих пор.

– Это исключено. Охрана совершает обход здания перед закрытием двери. Я лично контролирую этот процесс, чтобы они не пренебрегали этой обязанностью.

– Допустим. Окна?

– На окнах первого этажа решётки. Можете проверить, они не повреждены.

– А второй этаж?

– Высота потолков почти пять метров. А парашюта у него точно не было.

– Пожарная лестница?

– Закрыта и опечатана.

– Как же он, по-вашему, всё-таки вышел? – воскликнул Русаков.

– Не могу знать, – мрачно отозвался Проклов.

«И ведь действительно, они для того меня сюда и позвали, чтобы я ответил на этот вопрос.»

Но внезапно ответ нашёлся у Полищука.

– Так это понятно, здесь анормальная зона! Как Баламутский треугольник…

– Не болтайте ерунды! – огрызнулся комендант. – Исполняйте свои обязанности, и не будет никакого треугольника.

– А что? Раз там могут целые корабли испариться, то почему бы и тут такому не быть? Многие говорят, что тут портал в параллельный мир.

– Слушайте больше.

– Так или иначе, другой версии у нас нет, – заметил Русаков. – И мне это очень не нравится. Чтож, здесь нам больше делать нечего.

В дверях он остановился и напоследок обратился к охраннику:

– И всё-таки с Бермудским треугольником я здесь покончу.

Комендант последовал за ним. В фойе Русаков обернулся к нему и, понизив голос, произнёс:

– Савелий Кузьмич, я не ревизор и не пожарный инспектор. Меня не волнует, кто как выполняет свои должностные инструкции. Я сыщик, и мне нужен только результат. А судить кто прав, кто виноват – не в моей компетенции. Мы с вами вместе должны прояснить эту загадку, и ваш опыт ценен отнюдь не меньше, а то и больше моего.

Проклов был несколько обескуражен прямотой эксперта, но быстро взял себя в руки. Тем более, что эти слова Русакова даже упрощали их взаимоотношения.

– Извините за резкость, Терентий Гаврилович. Я привык держать свои соображения при себе. Тем более, когда не считаю себя компетентным. Вы лучше меня разбираетесь в этих мудрёных технологиях.

– В каких?

– Позволяющих видеть то, чего нет.

– По-вашему, Поляков вообще не входил в здание, а на камере – обман зрения?

Скептицизм Русакова явно разочаровал коменданта.

– Не хочу распространять досужие разговоры – тут и без меня полно тех, кто болтать умеет и любит. Но фокусников предостаточно. Тем более здесь.

«Ну хоть от Бермудского треугольника мы худо-бедно продвинулись, – подумал Русаков, но возражать не стал.

– Я вас понял. Раз уж мы здесь, посмотрим подвал.

– Как скажете.

Проклов указал на низкую дверь, обитую листом железа, которая скрывалась под лестницей. Чтобы подойти к ней, Русакову пришлось согнуться на треть своего высокого роста. Закрывалась дверь на огромный амбарный замок, заметно проржавевший.

– Как видите, опечатано.

Действительно, чуть выше замка на двери белела наклейка, такая же, как на пожарном выходе общежития. Печать датировалась августом этого года, значит, бумажка висела уже почти три месяца. Русаков невооружённым глазом видел, что за это время края бумаги успели пожелтеть и даже истлеть. Более того, наклейка оставалась девственно гладкой, что исключало её отрывание и обратное приклеивание. Правоту коменданта подтверждалась всецело, и Русаков, чья шея уже порядочно затекла, поспешил вылезти из-под лестницы.

– Это единственный вход в подвал?

– Нет. Есть ещё один с улицы, им мы в основном и пользуемся.

Вернувшись в фойе, где его ждал Проклов, эксперт почувствовал на себе ещё чей-то пристальный взгляд, и сразу понял, что принадлежит он дородной девушке в косынке и синей униформе, притаившейся за стойкой гардероба. Она внимательно следила за их действиями, хоть и делала вид, что листает глянцевый журнал в сильно потрёпанной обложке.

– Гардеробщица работала в день исчезновения? – спросил Русаков своего спутника.

– Конечно. Это Фрося. Её уже сто раз опрашивали, но если вам нужно, можем спросить ещё раз.

– Повторение – мать учения.

Они свернули к гардеробу, и девушка тотчас же отбросила журнал под стойку, будто бы они застали за чем-то постыдным. Но комендант и не думал её отчитывать. Вместо этого он обратился к ней мягким отеческим тоном:

– Фрося, это Терентий Гаврилович, следователь из города.

– Здрасте, – выдавила девушка, с трудом преодолевая смущение.

– Добрый день. Я выясняю обстоятельства исчезновения студента Василия Полякова. Он вам знаком?

– Конечно. Я давно тут работаю. Вот, спасибо Савелию Кузьмичу. Так-то я доярка в деревне тут, за железной дорогой, килóметр почти топать. Работы у нас нет, колхоз закрылся давно. А меня вот сюда устроили на пол ставки.

Теперь её первоначальная робость исчезла без следа. Фросе явно не часто приходилось видеть живого следователя из города, и потому она с большой охотой рассказала бы всё, что знала. Русаков всегда предпочитал дать людям выговориться – несмотря на обилие не относящихся к делу мелочей, именно так он чаще всего узнавал далеко не бесполезные факты. Вот и сейчас он решил не перебивать её многословные ответы.

– Вася ведь тоже деревенский, – продолжала гардеробщица. – Парень нормальный, вежливый, здоровался всегда.

– В тот день он оставил вам вещи?

– Нет. Погода ведь ещё тёплая.

Вещей в гардеробе и в самом деле было немного, в основном пальто и плащи преподавателей.

– На нём была толстовка с капюшоном?

– Да. Серенькая такая. Он всегда в ней ходил.

– А другие вещи у пропавшего были?

– Может и были. Да я не видала.

– Хорошо. Значит, в тот день Поляков вместе со своими сокурсниками прошёл через фойе к лестнице.

– Да. Сюда он не подходил, сразу наверх.

– И после того вы его не видели?

– Всё. Ни разу больше.

– Во сколько вы уходите домой?

– Да часов в шесть. Как вещи разберут, так и я пойду.

– Значит, вы видели, как его одногруппники выходили с дополнительного занятия?

– Конечно.

– К двери под лестницей никто не подходил?

– Не, не подходили. Зачем им-то?

– А вообще как они себя вели?

– Да как обычно. Разве что ясно по ним, что беда стряслась какая-то. Я вам так скажу, только вы никому, что это я сказала: странный он человек, профессор ихний. Мало того, что нас тут за обслугу почитает – мы-то народ не гордый, да трудовой. Для них, образованных, поработать не против, не им же самим руки мозолить. Но простой вежливости к себе просим. Чтож, если ты профессор, а я доярка, так и не здороваться что ли? Но дело не в ентом-то. Нехороший он человек, это я нутром своим чую. Он и ребяток своих застращал. Боятся его они. И я тоже боюсь.

– Ладно, Фрося, будет тебе. Совсем нашего гостя заболтаешь, – махнул рукой Проклов.

– Так извините, Савелий Кузьмич. Я же не из умысла, а от прямодушия.

– За это и спасибо. Вопросов больше не имею, – сказал Русаков.

– Рада помочь, гражданин следователь.

«Впрочем, Полякова она могла и не заметить, если увлеклась своим чтением, – думал Русаков, отходя от гардероба. – Но не факт: в любопытстве ей явно не откажешь. Неужели Поляков не только не покидал из здания, но и не спускался со второго этажа? Это уж совсем Бермуды…»

Тем временем Проклов, кашлянув, вывел его из раздумий вопросом:

– Терентий Гаврилович, я вам ещё нужен?

– Да, если вы не спешите. Хочу заглянуть в ваш знаменитый буфет. Не составите компанию?

Проклов с радостью сбежал бы куда-нибудь, но прямо отказать Русакову он тоже не решался. Посмотрев на часы, он заметил:

– Не лучшее время для завтрака. Через пять минут звонок, студенты набегут – не протолкнёмся.

– Я в курсе. На это я и рассчитываю. Посмотрю на них, так сказать, в непринуждённой обстановке.

– В самом деле. Ну тогда пойдёмте.

Вход в буфет оказался сразу за гардеробом. Вскоре они оказались в большой квадратной комнате с отделанными дубовыми панелями стенами и окнами-витражами. Подоконники, как и везде, были заставлены плошками с разнообразной растительностью, не пропускавшей уличный свет. Так что солнечные лучи проникали сверху и рассеивались, как в трапезной древнего аббатства. Столики, покрытые клеёнкой, были расставлены в два ряда. Под каждым две жёсткие скамейки. Дальнюю стену украшала полустёршаяся картина масляной краской с берёзками на фоне заливных лугов и голубой ленты речки. В стене напротив входа было проделано окошко, за которым, как сказочница в теремке, сидела грузная женщина средних лет с чепцом на голове, не скрывавшим причёску перекати-поле.

– Клавдия Семёновна, а я к вам, – приветствовал её Проклов. – Да не один, а с гостями.

– Ишь ты! Небось генерала целого приволок, – отозвалась буфетчица с наигранной сварливостью.

– Клава, не позорь нас перед людьми. Не генерал, но эксперт-криминалист. Васю Полякова разыскивает.

– Ах, батюшки! Сейчас я вам всё организую. У нас тут, конечно, не ресторант, но заведение приличное. Есть греча с подливой. А может, картошечки?

– Благодарю вас, Клавдия Семёновна. Но я не голоден, и объедать студентов мне тоже не хочется. А вот компот, если есть, попью с удовольствием.

– Это конечно, всегда пожалуйста!

Она бережно наполнила две большие железные кружки светло-зелёной жидкостью и передала их через окошко Проклову.

– Это вам на здоровье, товарищ эксперт. Вы только паренька этого разыщите. Жалко его, малохольного.

– Обязательно.

Они расположились за одним из столиков. Русаков специально выбрал место с наилучшим обзором. Взглянул на часы и принялся ждать.