Глава 1. Теперь мы пытаемся просто остаться в живых

Филипп

В полумраке ветхой промозглой хибары было по-настоящему неуютно. Серая облупленная краска на стенах напоминала незажившие раны. Только вместо крови в извилистых прорехах жила пушистая дурно пахнущая плесень. Её зловоние смешивалось с запахами ветоши, сырости и старого помещения. Так обычно воняло в самых жутких притонах. И в любых других обстоятельствах обоняние уже адаптировалось бы, но здесь – особенный случай. Каждую нотку ужасного аромата, каждый сантиметр полуразрушенного дома я ощущал нутром. Фонарь светил еле-еле, заряда не хватало, и он то и дело моргал, норовя погаснуть, оставив нас один на один с сумраком, никак не желающей заканчиваться ночи. Сказал бы мне кто-то, что жизнь заставит приехать сюда вновь, – рассмеялся бы.

Но теперь было совсем не до смеха. Юнона мирно посапывала на скрипучем отсыревшем диване, свернувшись клубком. Карамель всё ещё держала её в цепких лапах, несмотря на капельницу Феликса. Когда Юна ворочалась во сне, ветхая софа отвечала недовольным скрипом, словно в диванных внутренностях, кроме пыли и грибка, поселился нерадивый скрипач, совершенно не умевший держать в руках смычок.

Есть нам было нечего. Поэтому желудок периодически издавал звуки под стать дряхлой мебели. Осталась лишь бутылка воды, валявшаяся среди мусора, на заднем сидении снегохода Гектора Лероя. И это была единственная вещь, за которую мне хотелось поблагодарить бывшего подельника Юны. Хоть что-то хорошее сделал. Впрочем, вокруг дома нагромоздились многолетние сугробы. Если чистая вода закончится, то можно будет растопить.

Мы добирались кое-как до этой богом забытой электростанции, не работающей уже очень давно. Здесь находилось всё, от чего я так старательно бежал.

– Приехали, – бросил я, когда снегоход с характерным тарахтением заглох у заброшенной хижины.

Задремавшая Юнона мигом встрепенулась, открыла глаза и недоумённо уставилась на меня.

Рассвет должен был наступить лишь через несколько часов. До Момбасы оставалось около пятидесяти километров. И ехать туда, не имея хоть малейшего плана, было настоящим самоубийством.

Мой телефон остался лежать осколками на снегу у одного из сгоревших домов, в благополучном спальном районе Джаро – Мексике. Поэтому связывался я с Теми с помощью аппарата Юноны. Впрочем, и связью это назвать можно было с натяжкой: штаб-квартиру Теми разгромили. Как и мы, она с Феликсом находилась в полной неизвестности.

– И где мы? – подняла бровь Юнона, немного поёжившись.

А я обречённо посмотрел на маленький бетонный домишко, за которым стояло десять высоченных ветряков. На каждой из лопастей горели красные фонари, поэтому даже в кромешной тьме взор цепко хватался за очертания жуткого, заброшенного места.

– Что мы делаем на электростанции? – снова спросила Юна.

– Мы побудем здесь несколько дней и дождёмся помощи Иды. Тут нас никто не станет искать.

Взгляд упал на ладони, всё ещё сжимающие руль. Под ногтями запеклась кровь Макса. Ком подкатил к горлу. Пришлось приложить усилия, чтобы сдержать слёзы. Не время и не место предаваться эмоциям.

– Теми попросила нас спрятаться, – снова заговорил я, едва скрывая почти обуздавшее сердце исступление, – во всех Объединённых Нациях нет укрытия лучше, чем это.

– Ладно, – недоверчиво пробормотала Юнона, – пойдём посмотрим на лучшее укрытие.

Но смотреть было, откровенно говоря, не на что. Массивные металлические ворота, некогда охраняющие территорию от животных и случайных любопытных взглядов, теперь распахнулись в извращённом недобром гостеприимстве перед каждым желающим войти. Но, кроме нас, уже много лет таких желающих не было. Забор из колючей проволоки замело снегом, как и дорожку, ведущую к дому.

– Эта электростанция не работает уже лет двадцать. К моему огромному счастью, – бросил я.

Кое-как ковыляя через сугробы, мы прошли метров двадцать и остановились у дома. Серый бетон потрескался у оконных рам и кое-где по фасаду. Мне показалось, что здание уменьшилось, сжалось до размеров сарая. Но дело в том, что последний раз я глядел на него детским взглядом. Отчего-то в груди зашевелилась тревога и липкий страх стал подступать к глотке. Я выдохнул, отгоняя воскресшие переживания. Дверь домишки распахнулась без проблем: понадобилось лишь навалиться плечом. И в нос тут же ударил тот самый дух гнилой старости, к которому никак не выходило приспособиться.

У меня было чувство, будто мы явились на место преступления. И прямо сейчас станем разглядывать полуразложившийся труп, гадая, как именно смерть настигла несчастного.

И этим трупом были мои детские воспоминания, тщательно спрятанные на задворках сердца и разума. Такие же, как мертвецы, неестественно сгинувшие, уродливые, исковерканные, тронутые следами естественного течения времени. Я пытался скрыть их там, где никто никогда не достанет. Но, как и любые останки, эти тоже оказались обнаружены. К моему огромному сожалению.

Я сижу на полу у большого камина и протягиваю дрожащие ладони к ласковому пламени. Пальцы почти ныряют в него, практически обжигаются об опасные язычки. Но руки окоченели настолько, что раскраснелись и перестали слушаться. И это не глупые игры с огнём, а попытки хоть как-то отогреться. Вот что бывает, когда несколько часов кряду расчищаешь снег на крыльце.

– Пора обедать, Фил.

Мама мягко касается моего плеча и смотрит так ласково, что в её тёплых светло-карих глазах хочется утонуть. Я радостно киваю и бегу за ней на маленькую кухню. Оттуда аппетитно пахнет мясом. Значит, мама охотилась.

Заметив, как я пытливо заглядываю в сковороду, она довольно ухмыляется:

– Сегодня подстрелила зайца. Так что ужин у нас по-настоящему королевский.

Мы улыбаемся друг другу, и мама нежно треплет мою растрёпанную макушку. В воздухе висит напряжение, его невозможно не замечать. Хоть мы и очень стараемся. Это из-за папы, но сейчас мы не вспоминаем его. Вместе обедаем, смеёмся. И делаем вид, будто всё замечательно.

До тех пор, пока папа не возникнет на пороге. Он будет похож на медведя или тяжёлую свинцовую тучу. Высокий, хмурый, одетый в бесформенную чёрную куртку. Вместе с ним в доме появляется ещё кое-что.

Напряжение. Когда папа рядом, воздух отравляется. Тёплые мамины глаза гаснут. А я превращаюсь из восьмилетнего мальчишки в настоящего взрослого человека. Потому что папа велел повзрослеть.

Но пока его нет. И мама аккуратно обрывает листья мяты с куста, растущего в потёртом глиняном горшке на подоконнике. Затем медленно кладёт их в огромную красную чашку, которую я даже не могу обхватить ладонями. И, наконец, заливает листья крутым кипятком.

Мы почти не замечаем непрекращающийся фоновый шум. Лопасти гигантских ветряков работают круглые сутки, вырабатывая электричество. Мама говорит, что благодаря этому в домах Тиви горит свет. И у нас тоже.

Папа следит за всем. Но я знаю, что на самом деле за всем следит электроника. А папа здесь нужен только для того, чтобы с важным видом ходить между ветряков да кнопки иногда нажимать.

Узнал я это из подслушанного разговора. Мама постоянно кому-то звонит. Думаю, ей было бы не по душе, что я всё узнал. Особенно то, что ей очень хочется «бросить этого старого идиота, забрать Фила и уехать к чёртовой матери».

Я сжимаю чашку и делаю первый глоток. Мятный чай жжёт горло. А в груди предательски завязывается узелок обиды и разочарования. Мне нравится наш дом. Лучше пусть уедет папа. Без него нам с мамой будет лучше.

Тряхнув головой, чтобы отогнать непрошенные воспоминания, я аккуратно вошёл. Половицы скрипнули. Луч фонарика бегло скользнул по стенам. Особенно ни на что не надеясь, нажал на старый выключатель. Конечно же, электричества не было и в помине.

– Миленькое местечко, – пробормотала Юнона, – но я не буду спрашивать, как ты вообще о нём узнал.

– Спасибо, – благодарно кивнул я, – это… Длинная история.

Дом изменился до неузнаваемости. Я поводил фонарем, наспех разглядывая руины прошлого, как будто совсем не хотел вглядываться. Но это было неизбежно, а потому первым озарилась узкая прихожая, ведшая в небольшую гостиную с камином. Дом не годился для статуса семейного гнёздышка. Небольшой и аскетичный, построенный как холостяцкая берлога для управляющего электростанцией, он скорее подходил для смерти, а не для жизни. По злой иронии судьбы в управляющего влюбилась красивая женщина и родила ему сына. Но жизнь расставила всё по своим местам, превратив это жилище в последнее пристанище моего отца, потерявшего и работу, и семью. Но всё же здесь когда-то теплился быт, а теперь время и суровый мороз взяли своё.

Я прошёл в гостиную и поставил фонарик на диван так, чтобы свет бил в потолок.

– С чего ты взял, что нас тут не найдут?

– А кому в здравом уме захочется прятаться здесь? – я грустно ухмыльнулся. – В любом случае будем дежурить и спать по очереди. Чтобы кому-нибудь не взбрело в голову разнести дронами и это место тоже.

Я видел, как осторожно смотрела на меня Юнона, боясь лишний раз сказать что-нибудь. А ещё старательно делала вид, что всё в порядке. Практически не язвила, не ёрничала.

Но «в порядке» – это совсем не та характеристика, которой можно описать нашу ситуацию. Ничего не было в порядке.

Мы стали осматриваться. Двери, разделяющей кухню и гостиную, больше не было. Поэтому сердце предательски дрогнуло, когда взгляд зацепился за лежащие на полу осколки глиняного горшка, в котором когда-то росла мята.

– Эту ночь придётся помёрзнуть, – заговорил я, отворачиваясь от разбивающего сердце зрелища, – утром добуду дрова, и тут станет теплее.

Юнона аккуратно прошла вперёд и села на старый диван рядом с фонариком. Он тотчас накренился, свет скользнул на стену.

– Прости, – извинилась она, поправляя фонарь, – чувствую себя неважно.

– Поспи, – предложил я, – подежурю первым. Всё равно сна ни в одном глазу.

И стал дожидаться рассвета, мучимый призраками прошлого. Он всё никак не желал наступать, хотя я и знал, что осталось всего ничего. Ладонь сжимала жестяную поржавевшую кружку, а взглядом не получалось сфокусироваться ни на чём конкретном. Железные оконные ставни я приоткрыл лишь наполовину. Этого оказалось вполне достаточно, чтобы увидеть приближающихся потенциальных врагов.

Детскому разуму дом запомнился громким и безобразно шумным. Сейчас же висела абсолютная тишина. Я даже проверял всё ли в порядке с Юноной: она слишком тихо дышала. От этого мнимого безмолвного спокойствия становилось дурно. Я не привык к тиши.

Но всегда о ней мечтал. А сейчас она заставляла слушать мысли. И в них, конечно же, был Макс.

Там, у «Гуараны», на снегу должна была пролиться моя кровь. Для моей груди предназначалась пуля, попавшая в друга. По сердцу полоснуло неприятным горьким холодком.

Юнона сказала, что моей вины нет. Что это дурное стечение обстоятельств. Но правда в том, что это я толкнул первую костяшку домино. И цепная реакция моих выборов и решений купила Максу билет в один конец. Туда, откуда не возвращаются. Честно говоря, осознание в полной мере ещё не наступило. Наверное, психика как-то защищалась. Иначе, по-хорошему, надо было выстрелить себе в голову.

Я сделал глоток ледяной воды, и показалось, что пищевод колют маленькие иголочки. Поморщившись, покосился на Юнону.

Умирать в мои планы пока не входило. Никакие дроны за нами не гнались. Без сомнений, Аноре Вуд уже в курсе о том, что его мерзкий прихвостень Уэбб Кёртис мёртв. И это значило лишь одно: нам просто позволили сбежать. Ради чего? Зачем?

Может, Вуд рассчитывал на то, что мы не станем высовываться. Или сгинем где-нибудь сами.

Но остатки холодной логики в воспалённом рассудке подсказывали: нет, всё не так просто. Так горячо желать смерти Юны, а теперь отступить?.. Нет, наверняка, Аноре ни капли не сомневался, что жить нам осталось недолго. То есть, для него это вопрос решённый.

Как выяснить, где таится опасность? Чего нужно бояться больше всего?

Виски стали пульсировать тупой болью, словно изнутри по черепной коробке кто-то постукивал молоточком. Но я продолжал концентрироваться на логической цепочке.